Паленов тем временем сделал затяжку, последнюю, подумалось ему, но, заметив, что папиросы еще осталось много, торопливо потянул еще раз и еще и вместо удовольствия ощутил во рту горечь, а в горле запершило, и захотелось кашлять. Он смял окурок, запихнул его в карман: обрез уже убрали. «Итак, — невесело подбил он свой печальный итог, — Питер — нос вытер, а Кронштадт — матросу брат, только где теперь этот брат, поди вороти его. Может, Даша и прибудет в субботу, может, и в Петровскую гавань придет, все может быть. И почему так получается: одни стоят себе на рейде и посапывают в две дырочки, другие в ночь уходят в море. Одни в субботу сойдут на берег в Кронштадт, а другие уже будут за тридевять земель. Где же тут, спрашивается, справедливость? И кто повинен в этой несправедливости?»
— Что загрустил, парень? — подходя к нему, спросил дядя Миша Крутов.
— Да вот думаю, почему так получается. Флагман флота «Октябрина» утюжит себе и утюжит рейд. Надоест Большой Кронштадт, перейдет на Красногорский, надоест рейд — станет к стенке. А ведь там матросы со старшинами тоже службу правят, тоже в плавсоставе числятся, ту же форму носят. Как все это понимать?
— А вот так и понимай, — рассвирепел дядя Миша Крутов, — что тот не моряк, который любит море с берега, а корабль на картинке!
Паленов обиделся.
— Я-то, положим, море не с берега вижу и корабль-то не на картинке. Меня в этом не упрекнешь.
— А что ж тогда Лазаря запел? Помнишь, как в школе мечтал на Севера́ попасть, как в океан собирался уйти?
— Так я был и на Севере, и в океане.
Дядя Миша Крутов помолчал и ехидно спросил:
— Выходит, и хватило-то тебя на два года, не больше. Я-то думал, ты покрепче, а ты, оказывается, жиденький. — И вдруг предложил: — Хочешь, добьюсь, чтоб тебя списали в Кронштадт или даже в Питер?
— Не хочу.
— Что так?
— Себя перестану уважать.
— А чего ж тогда расхныкался?
Паленов усмехнулся:
— Что ж, и погрустить нельзя?
В динамиках корабельной трансляции пощелкало, как будто кто-то постучал пальцем по микрофону, и старпом Пологов усталым голосом сказал:
— Баковые вниз.
— Иди сосни, а то скоро тревогу сыграют, — неожиданно подобрев, сказал дядя Миша.
— Да нет, нельзя, моя смена бодрствует.
— Тогда давай постоим, — обрадовался дядя Миша Крутов. Его место по боевой тревоге было на запасном командном пункте корабля — ЗКП, но он с первого же дня невзлюбил — поди знай за что — помощника, своего непосредственного начальника и старшего на ЗКП, поэтому идти раньше времени туда прямо-таки не хотелось, а делать в каюте тоже было нечего. Наступило как раз то безвременье на походе, когда и дела настоящего нет, но вроде бы и спать нельзя ложиться, потому что, как бы ни было спокойно море, за войну его так напичкали всякой дрянью, что спустя и год, и три корабли все еще подрывались даже в своих водах. Были даже случаи, когда всплывали мины, оставшиеся от первой мировой войны, и не только всплывали, но, казалось, могли взорваться от дуновения ветра. Правда, к тому времени минные поля уже перепахали вдоль и поперек, но, как говорится, береженого и бог бережет.
— Постоим, — согласился Паленов, которому тоже не очень-то хотелось идти в башню. Место его теперь было не слева от орудия, когда он его наводил, а справа, возле толкача, где и положено быть старшине, и он словно бы робел с непривычки. Он не боялся, что не справится с обязанностями — стрелял уже десятки раз и ко всему притерпелся, — было стыдновато матросов, с которыми только что был на равных, а теперь все время приходится вести себя как-то иначе. Даже за обедом в его миску стали класть первый мосол и компота в кружку уже наливали и побольше и погуще. Черт-те что такое: и отказаться нельзя, потому что нарушилась бы традиция, и принимать эти божьи дары из матросских рук тоже вроде бы неудобно. Первый раз, когда ему надлежало сесть во главе стола, он специально задержался в башне — дела, дескать, и все такое прочее, — чтобы обед начался без него, а там как-нибудь само все образуется, но само ничего не образовалось, матросы сидели злые, поджидали его и к еде не притрагивались. Вышло совсем плохо: только назначили старшиной орудия, а он вроде бы уже начал выкобениваться; тьфу ты, нелегкая, и так нехорошо, и этак получилось плохо.
— А ночи-то, гляди-ка, стали построже, — сказал дядя Миша Крутов.
Паленов поглядел на небо — оно на самом деле стало темнее, и на нем уже густо роились молодые звезды. Горизонт не просматривался. И там, где он должен быть, колебались неясные тени, и все стушевалось — нельзя было определить, берег ли виден или над водой повисла неровная хмарь. Лето еще не прошло свой зенит, а ночи уже соскользнули с вечного свода и начали потихоньку занавешивать его.
— Придем на Север, там ночей совсем не будет.
— Совсем не будет? — заинтересованно переспросил дядя Миша.
— Если в июле придем, то и совсем не будет. Солнце уже, правда, начнет уходить за горизонт, а светло все равно как днем.
