Якоря стояли на походных стопорах, и, прежде чем отдать якоря, надо было освободить их от стопоров. Дядя Миша дважды возвращался к башне, отфыркивался, сдувая с губ соленую воду, и наконец, улучив момент, побежал за волнолом и, вцепясь в шпиль, призывно махнул Паленову рукой.
Крейсер опять покатился вниз, и перед ним восстала зеленовато-стеклянная стена, в которую с мостика уперся луч прожектора; послышался грохот, и барбет у башни омыло пенящейся водой. У Паленова захватило дух, он ни о чем не успел подумать, только подсознательно понял, что наступил и для него момент и этот момент нельзя пропустить, потому что второго может и не быть. Паленов выскочил из-за башни и, скользя и спотыкаясь на неровной палубе, быстро перебирая расползающимися ногами, побежал к дяде Мише, вскрикнул, ударившись обо что-то ногой, инстинктивно потянулся к ней, чтобы погладить больное место, но крейсер уже начал падать, и он сделал еще шаг и еще, что-то сильно потянуло его, он решил, что это настигает волна, попытался удержаться ногами о скользкую палубу и тут услышал голос дяди Миши:
— Да скорей же ты…
Он понял, что успел добежать, и вцепился в маховик шпиля; дядя Миша притянул его к себе, ухватил рукой, и в этот момент по ним со всего маху хлестнула волна, сперва прижав их к шпилю, а потом стараясь увлечь за собой.
— Давай! — крикнул дядя Миша, и Паленов понял, что он имел в виду походный стопор, нагнулся, стал быстро вытаскивать чеку глаголь-гака, которым крепился стопор. Сбивая руки в кровь, успел ее вытянуть и откинуть гак. Дядя Миша снова притянул его за бросательный конец к себе, и на них опять навалилась многопудовой тяжестью вода, но теперь Паленов уже знал, как стоять, чтобы не сбило с ног, только ссутулился сильнее и услышал:
— Давай!
Паленов бросился к другому стопору и успел только выбить чеку — на них снова поднималась зеленоватая стена.
Переждав воду, дядя Миша поднял руку, на мостике увидели его сигнал, и в динамиках верхней трансляции раздался голос командира:
— Отдать правый!
Они крутанули ленточный стопор и тотчас почувствовали, как якорь выскользнул из клюза. Забилась и запрыгала по палубе якорь-цепь, словно была отлита не из чугуна, а сделана из папье-маше — так легок и стремителен был ее бег. Дядя Миша напрягся, пытаясь рассмотреть, сколько марок ушло за борт, но ничего не увидел и начал крутить стопор в обратную сторону, интуитивно поняв, что на грунт легло никак не меньше ста метров, и опять поднял руку.
— Отдать левый!
Они дождались, когда выплеснется за борт вода, пробрались к левому шпилю и начали крутить стопор. Корабль вздрогнул, развернулся носом в волну и стал качаться медленнее и спокойнее, как будто бы остепенился.
— Ничего, брат, — весело сказал дядя Миша, — будем живы, не помрем. Бывает и хуже.
— А бывает хуже?
— Ну а как же — бывает, только и это не мед. — Дядя Миша вытер ладошкой лицо, и Паленов начал вытираться и под светом прожектора увидел на ладони кровь.
— Когда это я успел? — удивился он, сжимая и разжимая кулак, и, не ощутив большой боли, понял, что пальцы не сломал.
— Когда чеку выбивал.
— Похоже…
Волны все еще рушились на палубу, но уже не стеной, а словно бы протягивали из-за борта руку и шлепали дланью по палубе: «А вот тебе, а вот тебе». И хотя возвращаться было уже не так опасно, Паленов испугался, что не дойдет, прижался к шпилю, и дядя Миша, казалось, понял, что ему страшно, легонько толкнул его в плечо и прохрипел:
— Давай…
Паленов наконец почувствовал сильную боль и в ноге и в ладонях, минуту заколебался и вдруг понял, что если он сейчас не побежит, то его отсюда снимут бросательными концами, и тогда позора не оберешься; и уже не боязнь полны, которая может слизнуть его в море, а страх, что он может обесчеститься, словно бы подхватил его — толкал-то все тот же дядя Миша, — и он ринулся к башне, перемахнул через волнолом. Там его уже ждали и тотчас же подтащили к башне — в затишок. Следом за ним появился и дядя Миша; не спрашивая разрешения и не видя в лицо стоящего перед ним, он вытащил у того изо рта папиросу, торопливо и жадно затянулся и только тут разглядел Веригина.
— Прошу извинить меня…
— Чего уж там извиняться.
— А Паленова отправьте в лазарет. Руку повредил, кажется.
Дядя Миша еще раз затянулся и вернул папиросу.
— Курите, курите…
— Хорошего понемножку. — Дядя Миша потоптался еще и, словно бы чувствуя свою вину перед Паленовым, тронул его за плечо: — Ты, парень, не сердись… Некого мне было больше взять…
С мостика по верхней трансляции позвали:
— Главный боцман, к командиру на мостик!
Дядя Миша еще раз тронул Паленова за плечо:
— Не серчай. — Косолапя, пошел в темноту и там скрылся.
— Что, земляк? — спросил Веригин с участием.
— Ерунда… Перевяжут, и все будет ладом.
— Дать сопровождающего?
Паленов негромко посмеялся.
