Влад Никодимов очень любил компьютеры и так называемые «гаджеты», вместе со всем, с ними связанным. Ему нравилось разбирать их, собирать, ковыряться в настройках телефонов и планшетов, покупать комплектующие, продавать комплектующие, в общем – души в железках он не чаял. Хорошо давался ему и английский язык, который не сказать, чтобы Влад знал от «A» до «Z», но плавал в нём, как рыба в унитазе. С физикой и математикой дела у него обстояли заметно хуже, особенно с теоретической частью, когда как в других предметах Никодимов лавировал от четвёрок к тройкам. Всё бы ничего, если бы не образ «фрика», воздвигнутый вокруг него и носимый им как приклеившаяся карнавальная маска. Складывался необыкновенный образ из всякого рода юродств, например, странных криков, вскриков, различных выражений абсолютно ни к месту. Отдельным пунктом стояла его любовь к видеороликам из серии «шок-контент», в основном всякой расчленёнки, кровищи и обильного количества материалов порнографического характера. Экземплярами собственной видеотеки Влад часто делился с одноклассниками, что доставляло ему несказанное удовольствие, словно старому развратнику, искушающему застенчивую монашку. Люди вроде Вити Фалафеля принимали внешний образ за чистую монету, или, если угодно, modus operandi за modus vivendi, в то время как люди поумнее умели отличить общее от частного и личность от прикрытия. Вряд ли возможно однозначно утверждать, с какой целью оно создавалось – имела ли место психологическая боязнь быть самим собой или боязнь осуждения, или банальное желание привлечь к себе внимание.
Игорь Рыбченко слушал, о чём общаются Настасья Филипповна и Никодимов, перебивая их собственными репликами вперемешку с ухмылками. Надеждинский лежал на последней парте и, кажется, дремал. Ближе к утру его чуткий сон прервался тяжёлыми шагами, пьяным кряхтением и вопросами из серии: «блядь, где мой телефон?» Телодвижения с медвежьей грациозностью нарушали тишину, пока наконец через пару минут не сменились храпом, похожим на рёв трактора К-701. Ещё минут десять Семён перебирал в голове все известные ему ругательства, пока в какой-то момент не уснул.
– Hello my dear friends, – заявилась с десятиминутным опозданием Анна Николаевна. Хоть, как мы задекларировали выше, человеком она считалась пунктуальным и в некоторых вещах даже педантичным, однако оные никак не мешали её страсти к разговорам в учительской за бокалом чая. К ним заслуженный во всевозможных плоскостях педагог также относился со всевозможным вниманием и педантизмом.
– Good morning, Anna Nikolaevna, – вторили присутствующие, поднимаясь в приветствии. Надеждинский продолжал дремать.
– Эй, Белоснежка, просыпайся, – взяла суровый тон учительница. «Белоснежка» даже не колыхнулась, – Витя, разбуди спящую красавицу.
Витя поднялся с нагретого места и ладонью приложил дремавшего по затылку, не больно, но достаточно для того, чтобы заложник Морфея дёрнулся и поднял заспанные глаза.
– Ты что творишь, фашист? Ничего, дождёшься ты у меня девятого мая, – сонно выговорил он.
– Лучше на парту посмотри, Белоснежка, – не унимался Фалафель. На парте за время дрёмы образовалась маленькая лужа из слюней, а из уголка рта свисала тоненькая паутинка. Все засмеялись, созерцая зрелище, однако Надеждинский не растерялся и всасывающим движением проглотил паутинку, после чего медленно пригнулся с целью слизать лужицу. Когда действие окончилось, все как-то брезгливо посмотрели и отвернулись, только Игорь и Влад Никодимов хохотали как заведённые. Витя смотрел на источник зрелища недоумённо, правда, неохотно посмеиваясь. Было видно, что подобного исхода евреи, вернее, никто не ожидал. Тем временем Надеждинский со взглядом древнеримского триумфатора осматривал сцену.
– Я вам не мешаю? – с укоризной спросила Анна Николаевна, обращаясь как бы ко всем и в то же время испытующе смотря только на Семёна.
– Конечно нет, присаживайтесь, разувайте пальто, устраивайтесь в креслах поудобнее. Может быть вам набрать горячую джакузю и сделать не менее горячую какаву? – ухмылялся тот, но под тяжестью испепеляющего взгляда всё-таки встал и замолчал.
Анна Николаевна покраснела и подготовилась воздать за содеянное с тройной отдачей, но в последний миг остановилась, «разула» пальто, повесила его на стул и вслед за ним очутилась на том же стуле.
– How are you? – отстранённо вопросила она, окидывая взором Никодимова. Вся натуга положения чувствовалась в её холодной отстранённости.
