– Ничего мне от вас не надо. Оставьте меня все в покое, – Надеждинский грохнулся на диван и включил телевизор. Включал он его с целью упереть во что-нибудь взгляд и ни о чём не думать, потому как думал Семён в основном о вещах негативных, требовавших больших умственных затрат. Иногда ему доводилось читать книги, преимущественно классику или что-нибудь узконаправленное, в основном научпоп по истории или технике. В тот осенний вечер ему хотелось поскорее лечь спать и забыть все предшествующие события как страшный сон. Его рука переключала каналы до тех пор, пока не наткнулась на документалку на тему Инквизиции, чем пытливый мозг полностью удовлетворился. Минут через десять просмотра жертва роковых стечений обстоятельств задремала. Прервал сон глухой и одновременно отчаянный стук. Кто-то усиленно долбился в железную дверь подъезда, будто бы пытался пробить её насквозь. Благодаря отличной звукоизоляции «хрущёвки» можно было отлично расслышать каждый обертон. Екатерина Ивановна встала со стула и ринулась к балкону. Открыв дверь, она услышала до боли знакомый пьяный рык: «открывайте, суки, иначе я за себя не отвечаю!», надела тапочки и кофту и пошла открывать ворота уставившемуся на них барану.
Единственное, о чём можно сказать относительно Фёдора Павловича Надеждинского в положительном ключе, так это о его высоком росте. Когда-то давно он, возможно, был даже неплох собой, может быть даже вызывал какую-то симпатию у окружающих. В момент описываемых событий от человека в нём осталась полуразложившаяся как морально, так и внешне биомасса, напоминавшая homo sapiens единственно фенотипом. Суть проблемы заключалась не столько в хронических запоях, не столько в фоновом алкоголизме, сколько в болезненной мизантропии и, как следствие, занебесном эгоцентризме. Этот человек презирал людей, которых почему-то называл «друзьями», презирал незнакомых людей, особенно тех, которые чем-то ему не нравились (то есть почти всех). Если они совершали действия против него – он почитал за священный долг обматерить их последними словами, будь то женщина или мужчина. Этот человек с животной злобой презирал свою жену, своего сына, видимо, почитая их источником собственных жизненных неудач. По профессии Фёдор Павлович считался сварщиком, во всяком случае так сообщалось в его дипломе. Работал он в местном водоканале, из которого однажды ушёл в поисках лучшей жизни. В период поиска тужился работать слесарем, сантехником, даже хотел стать бизнесменом, но так как Фёдор Павлович был дураком, причём злобным, точнее психованным, то надолго ему нигде задержаться не удалось. Около года длился поиск самого себя, и этот год стал худшим в жизни Семёна. Еженедельные запои сделали из и так мнительного подростка почти параноика, отчаянно мешавшему деклассированию матери, когда как ежедневный кошмар и не собирался заканчиваться. Екатерина Ивановна, тянувшая на себе всё семейство, постоянно выслушивала гневные филиппики в свой адрес, порой в отчаянии матеря мужа, из-за чего ей иногда перепадали пьяные побои. Тогда не помогал даже сын, вклинивавшийся между родителями. Со стороны складывалось впечатление, будто бы Фёдор Павлович поставил себе цель сжить жену со свету. И в один момент ему это почти удалось. Во время очередной пьяной выходки морально опустошённая женщина собралась лезть в петлю, и, если бы не Семён, в слезах просившего мать не вешаться, она бы вздёрнулась. Однажды год выноса мозга вопреки всем ожиданиям закончился возвращением на прежнее место работы. Еженедельные пьянки закончились, но лишь для того чтобы через некоторое время начаться заново.
Надеждинский проснулся от пьяных воплей, бывших смесью бессвязной матершины в адрес матери и просто ора. Он протёр глаза и помчался к эпицентру шума.
– Чё, сволочь, хочешь, чтоб я сдох? Залупу тебе Петра Великого на воротник. Я ещё вас всех, суки, переживу! – пустилась нажигать карикатура на человека, в момент своих причитаний скидывая вонючее шмотьё прямо на пол. Правда, грязнее от этого она не становилась. От источника шума воняло палёной сивухой и каким-то салатом, в результате чего находиться с ним в радиусе метра составляло серьёзную проблему.
– Посмотри, сына, папка твой пришёл, орёт вон, как резаный, – сказала Екатерина Ивановна, словно бы захотела перевести внимание мужа на сына.
– Сына-а, здорово. Как поживаешь? – поубавил количество ненависти Фёдор Павлович, тем не менее продолжая вести беседу на повышенных тонах.
– Да так себе, – неохотно буркнул Семён.
– А чё случилось?
– Много чего. Например, ты пришёл.
– Сеня, не надо, – попыталась остановить бурю Екатерина Ивановна.
– Я пришёл?! А чё, не надо было, крокодил ёбаный, мне приходить? Это мой дом, не ваш, бляди! – Фёдор Павлович сделал шаг вперёд с такой гримасой, как будто кто-то вставил ему швабру в задний проход и забил ногой. Остальное семейство ретировалось.
– Фёдор, раз напился, раздевайся и ложись спать.
– Заткнись, сволочь ёбаная, я сейчас с сыном разговариваю. Ну-ка, сынок, говори, – с диким выражением лица сверкнул зенками «отец семейства».
