Михалыч бережно взял Метиса на руки, и они все вместе направились к выходу с Блошиного рынка. Егерь хорошо знал все ближайшие кафе и уверенно направился в одно их них. Курсант шел рядом, не отставая ни на шаг.
В кафе было тепло и уютно. Они сели за столик, и Михалыч купил две огромные тарелки пельменей и горячий чай. С удивлением глядя, как молодой организм поглощает один за другим пельмени из тарелки, Михалыч начал разговор.
— Понимаешь, старый я уже, йок-макарек, не ровен час помру, кто у него останется? — сказал Михалыч и с удовольствием сделал глоток горячего чая. — Никого у него нет ни папки, ни мамки. Вот и подумал я, что нужен ему хороший хозяин, а тут вот ты со своими глазищами.
— А где его родители? — Спросил парень и влюблено посмотрел на щенка.
— Это печальная история, — ответил Михалыч, — ты кушай, а я расскажу тебе, как все было. Тут надо всё по порядку, иначе ничего не поймёшь, молодой ты еще.
Старый егерь устроился поудобнее, задумчиво подкатил глаза, как бы соображая с чего лучше начать и неторопливо начал свой удивительный рассказ.
— Дело было так. Повадились в наши края браконьеры, йок-макарек. Да так нагло и бессовестно начали наезжать, что отбоя от них не было. Никого не жалели. Заставили весь лес капканами, да и отстреливали нашу живность без разбору, безжалостно. Каждое утро объезжал я территорию и снимал капканы, которые ночью ставили эти нелюди. То и дело натыкался я, то на убитого лося, то на кабана, вернее на то, что после них осталось. Акурат прошлой осенью это было. Поехал я рано утром осматривать местность. Начал от сухого ручья. Это место такое, плохое место, дурной славой у местных пользуется. Волчья стая облюбовала себе его. Уж если кто забредет туда, ну там собака или корова, или еще какое животное то всё, йок-макарек, там и пропадает. Только косточки потом находят наши егеря. Добрался я, значит, туда к обеду и начал капканы снимать. Один снял, второй, третий, вдруг смотрю, возле огромного дуба волчица лежит молоденькая и не шевелится. Подкрался я ближе. Гляжу, йок-макарек, а задние лапы у нее в капкан попали и крови целая лужа вокруг. Потрогал я ее рукой, а она не шевелится. Мертвая значит. Снял я капкан, а лапы то совсем перебиты. Капкан-то большой, на медведя капкан-то. Ну и думаю, пусть лежит, не хоронить же её. И только я собрался дальше идти, как вдруг Ермак, это овчарка моя, зарычал и начал кругами вокруг волчицы-то бегать. Ермак собака умная, просто так не будет тишину леса нарушать, а тут как с цепи сорвался, рычит, кругами бегает, потом лаять начал. Смекнул я, йок-макарек, что нечисто тут, наклонился и за нос волчицу-то и потрогал. А нос у нее мокрый, живая подумал я, и на сердце ей руку взял и положил. А оно-то бьется. Снял я свой плащ, завернул в него волчицу и отнес в машину, где, стало быть, и положил ее на заднее сидение. Помрет ведь в лесу бедолага, подумал я и повез ее домой. Всю дорогу Ермак нервничал, скулил, рычал и в глаза пытался мне заглянуть, а как приехали домой, сразу залез в будку и притаился там йок-макарек, как мышь полевая. Обиделся, значит. По началу, думал я, помрет лесная гостья, совсем плохонькая была. Да и с лапами совсем беда. Жалко стало мне ее, вот и решил выходить, во чтобы-то ни стало. Много месяцев возился. Лапы по кусочкам сложил, шины поставил, с ложечки кормил, раны мазью особой на травах смазывал. Ну, и через полгода, как новенькая стала волчица, йок-макарек. Во двор выходить стала. Бывало, выйдет ночью, сядет и смотрит на луну. Я еще подумал, вот ведь природой заложено, сколько волка не корми, все равно в лес смотрит. Ермак все это время возле нее был, наблюдал с интересом. Помню, ляжет рядом, и часами смотрит на неё, и взгляд такой тоскливый и загадочный. Я говорю ему, ты, товарищ, давай не это мне, волчица она, не положено ей тебе взаимностью-то отвечать, да и друг ее слышишь, как ночью в лесу заливается. Жутко воет, тоскует, зовет, наверное, так же на луну смотрит, как и подруга наша с тобой.
Прошло время, и начал я замечать, что отношения Ермака и волчицы потеплели как-то. Ермак то косточку ей притащит, то носится вокруг нее как ошпаренный, и одно по траве катается, да лапы поджимает. Что поделаешь, любовь. Она хоть и собачья, а все одно, любовь. Вот и решил я Ермака на цепь посадить, чтобы ни дошло до греха. Да видать поздно уже было. Ты молодой еще эти вещи понимать. Да только месяца через три ощенилась волчица наша. Мучилась бедняжка, роды очень тяжелые были у неё. А то, как ещё? Пятерых таких карапузов выносить, шутка ли? Вот и воспроизвела она потомство. Четыре серых, волчата волчатами, а этот вон, ну чистый папаша, такой же, как Ермак, только подшерсток серый. Ну, и конечно, больше, чем остальные будет. Понимаешь, никогда такого небывало, чтобы волчица от собаки щенков рожала. Были случаи, когда сучка уходила в лес и потом приводила с собой выводок, но вот чтобы так, я не припомню. Жди беды, подумал я, и смутное чувство опасности прочно закрепилось в моей голове.
