— Вообще-то, лучше почитайте Платона, — сказал он. — Рекомендую. Для древних греков даймон был духом, связывавший человека с высшим божеством. У римлян он назывался «гением». В христианском сознании дух разделился на собственно демона и ангела-хранителя.
Лёля удивилась:
— То есть как? Ангел и демон — в одном лице?
— Верно, — кивнул Давид. — Для Платона, Сократа, их последователей «даймон» и был внутренним голосом человека, совестью. Нечто среднее между высшими силами и людьми, исполняющими роль посредников. Так что выводы делайте сами.
Лёля собралась сделать вывод:
— А…
— Ох ты, как вступило! — торопливо перебил её Давид. — Извините, Лёля, мне срочно нужно лечить свой хондроз. И знайте, когда мы встретимся в третий раз, это будет совсем другая история.
Со свёрнутой зловеще шеей и пакетиком с мазью Давид покинул аптеку. Вслед за ним, как всегда, семенили несколько маленьких теней, с застрявшими в положении «вбок» шеями.
1
После работы Лёлю ожидал одновременно приятный и пугающий сюрприз. Когда она вернулась в студию, помещение было чисто убранное, на столе в полумраке горела ароматическая свеча, наполняя комнату восточными чуть горьковатыми грёзами. Её встретил абсолютно трезвый Клод, он был тщательно причёсан и выбрит. И Лёля испугалась этой неожиданной торжественности.
— Клод, что случилось?
Он ответил тихо:
— Сядь.
Лёля села, не раздеваясь, нервно теребя застёжку на сумочке:
— Не томи, выкладывай.
— Я вижу, ты догадываешься, что что-то происходит.
Она кивнула.
— И очевидно, ты знаешь про Алису. Я очень виноват перед этой девушкой. И стараюсь это исправить. Мне очень нужно всё исправить.
Лёля продолжала молчать. В нервном порыве дёрнула застёжку сумочки сильнее, сумочка открылась, содержимое её с особым грохотом в наступившей тишине вываливалось на пол и рассыпалось. Кошелёк, косметичка, ватные диски и книга «Демонизм. Зверь апокалипсиса».
— Я не могу тебя больше держать в неведении, хотя и ты, и твоя подруга считаете меня подонком или ещё хуже.
Клод кивнул на «Демонизм», и мягко, ласково взял Лёлю за руку.
— Лёля, это не так. Просто на кон слишком много поставлено. Ты не поверишь, но это больше, чем жизнь.
Он отпустил её руку, встал и принялся нервно ходить по комнате.
— Она была такой безмятежной... — резко остановившись, вдруг, без всякого предисловия, сказал Клод. — Её не волновали даже собственные проблемы, не говоря уже о чужих. Про другого человека я бы мог сказать совершенно определённо — эгоист, но Алиса была настолько непосредственной, что язык бы не повернулся. Как ребёнок. Ты бы не обвинила ребёнка в эгоизме?
— Может, и обвинила бы, — сказала все ещё пребывающая в оцепенении Лёля. — Честно говоря, не знаю... А почему ты говоришь о ней все время в прошедшем времени? Извини, но она...
— Это сложно. Я точно знаю, что она не умерла, но и живой её назвать трудно.
Лёля мгновенно перебрала в уме знакомые случаи, но почему-то в основном они все были сериальными.
— Кома? — как-то совсем глупо спросила она.
— Всё не так просто...
2
В Венеции Лиля всегда останавливалась в Палаццо Бароччи, ей, торговке без роду и племени, было почему-то по-настоящему уютно в старинной венецианской вилле. Как клиентов, приезжающих часто и живших подолгу, их хорошо знали в отеле, и гостиничный номер, где они располагались, всегда выходил на Гранд Канал, с видом на Риальто. К чести сказать, Лиля не требовала какую-то особую обстановку в самом номере, здесь основной принцип лилиного фирменного стиля «лишь бы богато» почему-то покидал её, главное условие — чтобы терраса выходила на этот древнейший в Венеции, согнутый домиком мост.
Клод, сначала вообще не особо притязательный (он был в таком восторге первое время от «заграницы», что мог жить даже и под мостом, лишь бы ему позволили вдыхать этот влажный воздух свободы, беспечности и возможной роскоши), в конце концов, тоже полюбил этот вид. Он уже не мыслил своё пребывание в городе без ежедневного лицезрения этого шумного, облюбованного туристами с утра и до вечера моста. Он привык к нему, как к картине на стене, и Риальто стал для Клода личным символом Венеции.
Это превратилось из традиции в необходимость — каждое утро, выходя на террасу, любоваться белой аркой, переброшенной через канал. По обеим сторонам от неё тянулись торговые ряды: знаменитый рынок Риальто, вплотную подходящий с одной стороны к старинному зданию венецианского трибунала, а с другой — упирающийся в роскошное Немецкое подворье, где ныне располагалась почта Италии.
