— Нет, папа. Если ты начал, то режешь до тех пор, пока работа «убегать» не начинает. До тех пор, пока в ней душа не появится. Ты же не хочешь, чтобы всё повторилось, да?
Мастер Савой вздрогнул. Он опять словно наяву ощутил высокую мокрую траву, больно бьющую по ногам даже сквозь ткань штанов, тёмное, грозящее упасть небо, живой, туго спелёнатый кулёк в руках, который так страшно уронить в этом тяжёлом неуклюжем ритме бега. И ещё один страх: что-то ужасное настолько, что не имеет названия, найдёт, догонит, настигнет, а потом...
Он тогда был гораздо моложе, чем сейчас, на целых тридцать лет, а Данила тогда вообще оттягивал руки тугим тёплым кульком, который в любой момент мог заорать, обнаруживая себя.
Мастер Савой ни за что на свете не хотел, чтобы это повторилось, но с не меньшей силой его тянуло закончить работу. Он схватил стамеску и замахал инструментом у Данилы перед носом, словно предъявляя ему неопровержимые доказательства своей правоты:
— Прошу тебя… Не могу я бросить ремесло. Это как дышать, понимаешь? Я просто не буду её заканчивать. Но ещё немножко, ладно?
Мастер отложил стамеску и опять взял незаконченную фигурку, поставил её на ладонь и принялся рассматривать с невероятной любовью, прищурившись.
— Ты только посмотри, какая она... Ладушка...
2
Лайма вертелась на запретной площадке около заброшенных каруселей. Она была совершенно одна, и это усугубляло её преступный проступок, ибо означало двойное нарушение правил: не подходить к каруселям и не играть на этой площадке одной. Ситуация будоражила в девочке одновременно два противоположных желания: подойти совсем близко и убежать, как можно дальше.
Плюс к этим двум раздирающим её страстям, примешивалась третья: злость на Антона, который сам же назначил здесь встречу, и сам же опаздывал. Поэтому, когда Лайма заметила его фигурку, со всех ног несущуюся к ней с другой стороны улицы, то обиженно поджала губы. Так делала её мама, когда обижалась на кого-нибудь. Она выдержала паузу, пока мальчик шумно втягивал в себя воздух, пытаясь отдышаться, и проворчала:
—Ну, и где ты ходишь?
Антон обрадовался:
— Ага, страшно тебе здесь без меня?
— Вот ещё, — опять поджала губы Лайма. — Просто у меня времени мало. Принёс? Показывай быстрее...
— Вот, — Антон достал из-за пазухи старую, ещё черно-белую групповую фотографию. Дети склонили над ней головы.
— Вот она. Марта. Смотри, — он показал на фото девочку с косичками.
Старая школьная фотография, уже немного пожелтевшая, смотрела на детей незнакомыми лицами их ровесниками, которые уже давно выросли. Лайма с трудом узнала свою маму в девочке, которая сидела рядом с Мартой в первом ряду, послушно сложив руки на коленях и немного хитро поглядывающую в объектив камеры. На секунду у Лаймы в голове пронеслась странная мысль, что она вполне могла бы подружиться с этой девочкой, которая притворялась паинькой, но чёртики в глазах выдавали её истинный нрав. А странной эта мысль была потому, что с мамой, когда она была девочкой, подружиться было невозможно.
Дети так пристально вглядывались в это фото, что странный скрип, раздавшийся со стороны карусели, застал их врасплох. Но что-то ржаво и натужно скрипнуло ещё раз, а потом — ещё, и они начали испуганно озираться.
Антон, стараясь выглядеть храбрецом, произнёс:
— Не бойся. Это ветер.
Лайма глянула на него свысока:
— Вот ещё...
Но тут же, оглянувшись ещё раз, в ужасе пролепетала:
— Антон, это не ветер!
Дети увидели, что карусель медленно, но явно набирала свой круговой ход.
— Они едут задом наперёд, — прошептал Антон, — и лошадь, и лев, и...
— Вон она, — у Лаймы глаза стали похожи на два огромных блюдца.
— Кто? — спросил Антон, хотя уже знал ответ.
— Марта...
И теперь вдвоём уже они увидели, как на набирающих ход каруселях, где звери ехали хвостами вперёд, сидела Марта. На ней был синий летний сарафан, голубая косынка прикрывала шею. Две косы аккуратно заплетены, а лицо... Лицо у девочки, ехавшей на слоне задом-наперёд, было бледно-синего цвета. Марта печально улыбнулась и помахала детям рукой.
Антон и Лайма дружно закричала от ужаса, и со всех ног бросились прочь.
3
Леший с Жанной были заняты бизнесом. Леший вынес за калитку ведро черных, блестящих, крупных слив, которые были готовы вот-вот лопнуть от бурлящего в них кисловато-сладкого сока. Плоды были собраны накануне, и уже успели остыть и набрать прохладу на веранде в тени. Сливовица должна получиться именно такой, как нужно — чуть терпкая, с мягкой кислинкой, со вкусом тени в жаркий день. Расслабляющая и бодрящая одновременно. Чуть пьянящая, бьющая в ноги, но не одурманивающая голову, а дающая мысли глубину и свободу.
Жанна с одобрительной улыбкой посмотрела на ведро, и собиралась перехватить дужку, но Леший отстранил её галантно и понёс ведро сам. Они шли вдвоём до таверны с вёдрами, полными свежих слив, и вели приятные беседы. Правда, сегодня разговор получался тревожный.
