И начни Фиггис, скажем, выкликать деревенских, уж они бы отозвались. Миссис Сэндс – была в девушках Айллиф, Кэндиша мать – из Перри. Зеленые холмы погоста набросаны их кротовой работой, веками рыхлившей землю. Кое-кто, конечно, отсутствовал, когда мистер Стретфилд в церкви устраивал перекличку. Мотоцикл, автобус, кинематограф – в них мистер Стретфилд, делая перекличку, усматривал главное зло.
Стулья, шезлонги, золоченые кресла, чьи-то плетеные стулья и невозможные садовые стульчики сволокли к террасе. Сидений для всех хватало. Но кто-то предпочел устроиться на земле. Мисс Ла Троб была совершенно права, когда определила: «Самое место для представления!» Лужок – ровный, как пол в театре. Приподнятая терраса служит естественной сценой. Вязы, как колонны, обрамили сцену. И потом – человеческая фигура так выгодно выделяется на фоне неба. Ну а насчет погоды – вопреки всем предсказаньям, денек выдался ясный. Отменный выдался денек.
– Повезло! – говорила миссис Гартер. – А то в прошлый год…
Но уже начиналась пьеса. Пьеса? Или нет? Ж-ж, ж-ж, ж-ж, – прожужжало в кустах. Так машина жужжит, когда в неисправности. Кто поскорее сел, кто виновато смолк. Все смотрели на кусты. Ибо сцена была пуста. Ж-ж, ж-ж, ж-ж, – жужжало в кустах. Кто-то глянул с опаской, кто-то на полуслове оборвал разговор, а тем временем девочка, как бутончик, вся в розовом, вышла из-за кустов, встала на коврик за раковиной, увитой листвой, и пропищала:
Ага, уже пьеса. Или это пролог?
Она продолжала.
– Она – Англия, – шептались в рядах, – началось.
– Пролог, – прибавляли, глянув в программку.
Пропищала она снова и смолкла.
Забыла слова.
– Внимание, внимание! – бодро крикнул старик в белом пиджаке. – Браво! Браво!
– Ах, чтоб их черт побрал! – выругалась мисс Ла Троб, спрятанная за березой.
Она оглядела первый ряд. Закоченели, как будто их щиплет и обездвиживает мороз. Только Бонд, пастух, чувствует себя совершенно в своей стихии.
– Музыка! – жестом повелела мисс Ла Троб. – Музыка!
Но граммофон жужжал свое ж-ж-ж, ж-ж-ж, ж-ж-ж.
Подхватила Филлис Джонс.
Она глянула через плечо. Ж-ж-ж, ж-ж-ж, ж-ж-ж, – жужжал граммофон. Длинная цепь деревенских, наряженных в рубахи из мешковины, начала ходить гуськом, туда-сюда, позади нее, между деревьев. Они пели, но ни единого слова не долетало до публики.
Продолжила Филлис Джонс, глядя на зрителей.
Слова ссыпались на зрителей градом меленьких острых камешков. Миссис Манреза улыбалась, сидя на видном месте, но чувствовала, что кожа у нее вот-вот лопнет от этой улыбки. Огромная пустота ее отделяла от этих поющих пейзан, от этой щебечущей девочки.
Ж-ж-ж, ж-ж-ж, ж-ж-ж, – жужжал граммофон, как коса о траву на зное.
Деревенские пели, но половину слов сносил ветер.
Слова сносило ветром. Ж-ж-ж ж-ж-ж ж-ж-ж, – жужжал граммофон. И вот – вытолкнул-таки из себя мелодию!
Пошло-парадный мотив блеял, взвывал, спотыкался. Мисс Ла Троб смотрела из-за березы. Мышцы расправились, лед тронулся. Вот – пышная дама в третьем ряду уже рукой отбивает такт.
Миссис Манреза напевала:
Волны мелодии ее несли. Царственно, благожелательно, добродушно сияя, дитя природы сделалось Королевой бала. Пьеса началась.
Но опять возникла помеха.
– О, – взвыла мисс Ла Троб за своей березой, – какая пытка, эти помехи!
– Простите, что опоздала, – извинялась миссис Суизин. Она протискивалась вдоль рядов к своему креслу рядом с братом. – Про что это? Я пролог пропустила. Англия? Эта девочка? Но вот же она ушла…
Филлис скользнула со своего коврика.
– А это кто? – спрашивала миссис Суизин.
Это была Хильда, Плотникова дочка. Встала там, где только что стояла Англия.
