ткнула кулаком в горящее синевой небо, —
простерла руку в сторону дома, —
промычала корова, чирикнула птичка, —
простерла крепкую загорелую руку, —
Тут ветер подергал ее головной убор. Ничего, он был тяжелый из-за жемчугов. Зато пришлось придержать воротник, он буквально на ниточке держался.
– Смех, смех громкий, смех тихий, – себе под нос пробрюзжал Джайлз.
Мелодия на пластинке вихлялась, качалась как пьяная – от радости. Миссис Манреза отбивала ногой такт и тихонько подпевала.
– Браво! Браво! – выкрикнула она. – Есть еще порох в пороховницах!
И, сминая, корежа, отбарабанила слова песни с лихостью, которая, как ни была вульгарна, спасла елизаветинский век. Ибо плоеный воротник окончательно отстал, и Великая Элиза забыла слова. Но публика хохотала, хохотала, и все, все было не важно.
– «Боюсь, я не совсем в своем уме»[23], – под ту же мелодию пробубнил Джайлз. Слова вынырнули на поверхность – припомнилось: «Как раненый олень, отбившийся от стада…»[24] Изгнанная со своего праздника, обиженная музыка ударилась в иронию… «Неспящих солнце! Грустная звезда! Как слезно луч мерцает твой всегда… всегда… всегда»[25], – он повторял, забыв слова и глядя на тетю Люси, которая вся подалась вперед на стуле, разинув рот и стиснув маленькие костистые ручки.
Над чем это они там смеются?
А над Албертом, местным идиотом. Этого можно не наряжать, не гримировать. Вот кто играет свою роль идеально. Бегает, гримасничает, корчит рожи.
Пробежал вдоль первого ряда, каждому по очереди осклабясь в лицо. Вот – дернул за юбки Великую Элизу. Как она его оттаскала за ухо! Он ущипнул ей задницу. Сам не свой от восторга.
– У Алберта звездный час, – пробормотал Бартоломью.
– Лишь бы припадка не было, – пробормотала Люси.
–
– Местный идиот, – шепнула рослая темная дама – миссис Элмхерст. За десять миль притащилась, из деревни, мало ей своего идиота. Нет, это не дело, не дело. А вдруг он какую-нибудь жуть выкинет? Вот, за юбки Королеву хватает. Миссис Элмхерст даже глаза прикрыла рукой, на случай, если он… выкинет какую-нибудь жуть.
голосил Алберт, —
Свистнул, сунув в рот два пальца.
Изобразил охоту на мышь в траве.
Выпрямился, надул щеки, будто из одуванчика часы выдувает.
И заковылял прочь, как бы кончив сцену, под аплодисменты.
– Так-то оно лучше, – миссис Элмхерст высвободила из-под пальцев глаза. – Дальше что у них? Живые картины?..
Ибо рабочие сцены, поспешая из-за кустов с плетнями в руках, окружили трон Королевы обклеенными бумагой щитами, долженствующими изображать стены. Землю усеяли тростником. Паломники же, до сих пор исполнительно ходившие с песнями взад-вперед, теперь сплотились вокруг Элизы на ящике из-под мыла, как бы образуя публику в театре.
Что ли – пьесу в присутствии королевы Елизаветы будут разыгрывать? Так, может, это театр – «Глобус»?
– А что в программе? – и миссис Уинтроп подняла к глазам лорнет.
Она бормотала себе под нос, продираясь сквозь слепую печать. Да. Это сцена из пьесы.
– Про самозваного герцога, принцессу, переодетую мальчиком, давно пропавший наследник оказывается уличным попрошайкой, благодаря родинке на руке, Каринтия – она дочь того герцога, только потерялась в пещере, – влюбляется в Фердинандо, которого в раннем детстве старая карга положила в корзину. И они женятся. Вот что происходит, как я понимаю, – заключила она, подняв от программки глаза.
