Взвой граммофона. Герцоги, прелаты, пастухи, паломники, слуги берутся за руки и пускаются в пляс. Местный идиот прыгает, путается у всех под ногами. Взявшись за руки, сталкиваясь лбами, они пляшут вокруг елизаветинского века, олицетворенного могучей миссис Кларк, обладающей лицензией на продажу табака и высящейся на ящике из-под мыла.
Перепутаница, дребедень, дух захватывающее зрелище (для Уильяма): полуголые, нагло размалеванные, в пятнах солнца, в пятнах тени, как они скачут, прыгают, выбрасывают руки, ноги. Он хлопал, пока ладони себе не отбил.
Миссис Манреза хлопала от души. Как-никак – она была королева, а он (Джайлз) – ее рыцарь, ее суровый герой.
– Браво! Браво! – кричала она, и от ее энтузиазма корежило сурового героя. И благородная леди в кресле-каталке, леди, которая, выйдя за местного лорда, растворила в хлипком титуле то имя, которое еще тогда гремело, когда шиповник и куманика росли на месте нынешней церкви, – леди исконная, такая, что своим артритным телом напоминала зверя неведомой, ночной, почти уже вымершей породы, – даже эта леди захлопала в ладоши и захохотала – как спугнутая сойка. – Ха-ха-ха! – хохотала она, тиская ручки кресла артритными пальцами без перчаток.
голосят актеры, —
Слова чушь, кто что поет – плевать. Кружат, кружат, пьяные от музыки. Потом, по знаку затаившейся за дубом мисс Ла Троб – пресекается танец. Образуется шествие. Великая Элиза нисходит со своей тары. И, подобрав юбки, машистым шагом, в окружении принцев и герцогов, с влюбленной четой, резвящимся идиотом Албертом и похоронными дрогами в хвосте, елизаветинский век удаляется со сцены.
– О, чтоб их черт побрал! – Мисс Ла Троб в бешенстве пнула ногой корень и больно ударилась. Тут провал, тут яма. Перерыв. Настряпав столько дичи[27] в своем обиталище, она согласилась было тут оборвать пьесу; раба публики – сдалась на конюченье миссис Сэндс – насчет чая, насчет обеда, и рубанула по живому. Только заварила чувства – и выливать? А потому она дала сигнал: Филлис! И посреди ковра опять водворилась Филлис.
она пропищала, —
Голос растаял в шуме. Никто не слушал. Зарыв носы в программки, читали «Перерыв». И, прерывая Филлис на полуслове, громкоговоритель ясно возгласил: «Перерыв». На полчаса, будет подан чай. И грянул граммофон:
и т. д., и т. д., и т. д.
Все пришло в движенье. Кто сразу вскочил, кто согнувшись нашаривал трость, сумочку, шляпу. Поднимались, оглядывались, а музыка изменилась. Музыка пела:
Миссис Манреза ухватила мотив.
– Смело, без страха, – пнула мешавшийся под ногами шезлонг, – девушки, парни, – оглянулась, но Джайлз к ней стоял спиной, – за мною, за мною… О! Мистер Паркер! И вы туда же? Какой сюрприз! Чаю до смерти хочется!
– Нас разбросало, – бубнила Айза, идя за ней следом. – Все кончено. Волна разбилась. Нас бросила на берег. Всех врозь на дикой гальке. Тройной разрублен узел… а я иду, – она оттолкнула свой стул… человек в сером потерялся в толпе возле падуба, – за этой старой шлюхой, – то есть цветистой и тугой миссис Манреза, – чай пить.
Додж плелся сзади.
– Пойти, – он бормотал себе под нос, – или остаться? Смыться, или идти, идти, идти за разбредающейся толпой?
– Пойти? – Он отпихнул свой стул. – Куда? За кем? – Легкой теннисной туфлей ударился о деревяшку. – Некуда. Никуда. – Он стоял как вкопанный.
Коббет из Коббс-корнера стоял одиноко под лиственницей, бормоча:
– И что было у ней на уме, а? И куда она метила, а? И зачем было старину такую откапывать и так их разряжать, и чтоб они все перли, перли на эту лиственницу?
Люси меж тем, вытягивая из-под кресла сумочку, щебетала брату:
– Барт, дружочек, идем… А помнишь, когда маленькие были, в какую это мы игру играли в детской?
