Между актов полностью

Старая карга семенит вперед («Миссис Оттер с околицы», – пробормотал кто-то), – садится на ящик и начинает поправлять свои лохмы, качаться из стороны в сторону: вот она вам – старая бабушка у камелька. («Та старуха, которая спасла истинного наследника», – оповестила миссис Уинтроп.)

Была зима и ночь была, —

каркает старуха, —

Хотя, по мне, теперь одно, что лето, что зима.

Ты говоришь про солнца свет?

Не спорю я с тобой.

Но вот сейчас стоит зима И над землей туман.

А бедной Элсбет все одно, что лето, что зима,

Когда у камелька сидит И четки теребит.

Считает. Есть ей, что считать.

Каждая бусина…

Зажимает бусину между большим и указательным пальцами

…Преступленье!

Была зима, и ночь была, и петел не пропел,

Но петел пел, когда ушел,

Тот от меня ушел —

Лица не видно, кровь на нем,

В корзине же – дитя.

– Агу-агу, – лепечет,

Несчастный дуралей!

– Агу-агу-агу?! – Убить его

Никак я не смогла!

За то простит мои грехи

Владычица сердец,

Какие совершала я,

Покуда петел не пропел!

Я на заре пошла к ручью,

Где чайки в вышине,

Где цапля замерши стоит,

Как веха на краю

Трясины…

Кто там?

Трое молодых людей вываливаются на сцену и надвигаются на старуху.

Вы здесь, чтобы меня пытать?

В моих руках так мало крови…

Выпрастывает из-под рубища тощие локотки.

Да охранят меня Святые в Небесах!

Она вопит. Те вопят.

Все вопят хором, и трудно разобрать, о чем речь, в общих чертах.

Ты помнишь, как снесла к реке корзину и укрыла в камышах, тому назад лет двадцать?

Дитя в корзине, старая! —

они вопят.

Ветер воет, выпь кричит, —

отвечает она.

– В моих руках так мало крови, – повторила Айза.

Это единственное, что она поняла. На сцене так все спуталось, глухота старухи, вопли юнцов, невнятица сюжета – ничего не разберешь.

А черт ли в нем, в сюжете? Она поерзала, оглянулась через правое плечо. Сюжет только на то и годен, чтоб вызывать чувства. А чувств есть только два: любовь и ненависть. И стоит ли распутывать сюжет? И может, мисс Ла Троб права, что с маху рубит узел?

Но что там у них? Является Принц.

Карга тут же вцепляется ему в рукав, видит родинку, и, откинувшись в своем кресле, голосит:

Мое дитя! Мое дитя!

Далее – сцена узнаванья. Принц (Алберт Перри) чуть не задушен хилыми старческими руками. Наконец ему удается вырваться.

Смотрите! Вот она! —

кричит он.

Все посмотрели – явилась Сильвия Эдвардс в белом сатине.

Кто это? Айза посмотрела. Песнь соловья? Перл в черной мочке ночи? Любовь сама.

Все руки поднялись, все глаза смотрели.

Привет тебе, прекрасная Каринтия!

Принц взмахивает шляпой. А она ему, поднимая взор:

Любовь моя! Мой повелитель!

– Хватит. Хватит. Хватит, – твердила Айза.

Дальше пошло совсем уж невозможное – словесный хлам, повторы.

Меж тем старуха – и давно пора, хватит уже, – откидывается в кресле, и четки виснут у нее на пальцах.

Смотрите на старушку – старой Элсбет дурно!

Ее окружают.

Умерла!

Она безжизненно откидывается в кресле. Толпа пятится. Мир праху твоему. Покой тебе, которой было все одно, зима ли, лето.

Покой – вот третье чувство. Любовь. Ненависть. Покой. Три чувства – тройной узел, которым завязана наша жизнь.

Тут священник произносит благословенье, с трудом выпрастывая каждый слог из ваты своих усов:

Запутавшиеся в пряже жизни руки Ей разомкните.

Ей размыкают руки.

Не будем помнить боле

О слабости ее.

Зовите ласточку, дрозда, зарянку[26],

И розами они осыпят тело.

Ее осыпают лепестками из корзинок.

Укройте труп. И да почиет с миром.

Труп укрывают.

А вот на вас, —

он обращается к счастливой паре, —

Пусть Небо милостей дождем прольется.

Спешите же, пока закат

Пологом ночи не задернут.

Пусть музыка гремит,

Пусть вольный воздух Неба

Покоем дышит!

Идите танцевать!