Деревенские останавливались. Потом, с оглядкой, входили.
– А уж украшения… – Миссис Манреза поискала глазами, кого бы за них похвалить.
Стояла, улыбалась, ждала. И вошла старая миссис Суизин. И тоже глянула вверх, но не на украшения, нет. Оказывается, на ласточек.
– Каждый год прилетают, – она сказала, – одни и те же птички.
Миссис Манреза снисходительно улыбнулась над бзиком старушки. Маловероятно, решила она, что птички одни и те же.
– Гирлянды, я полагаю, остались от коронации, – сказала миссис Паркер. – Мы свои тоже оставили. Такой павильон в приходе отгрохали.
Миссис Манреза хмыкнула. Вспомнила. Анекдот на кончике языка вертелся. Как в честь того же события открывают общественный сортир, и мэр… Рассказать? Нет, нельзя. Чересчур у старухи, озирающей ласточек, благородный вид. «Бла-а-родный» – миссис Манреза скособочила слово, дабы не уронить свой собственный образ – «дитя природы». Уж какая есть, да-с, уж какая есть. Ничего, со старческим бла-ародством мы сладим, да-с, как и с юной шутливостью. Но где же прелестный Джайлз? Что-то его не видно, и Билла тоже. Пейзане все толклись у порога. Ждали, когда кто-нибудь вбросит мяч в игру.
– Ах, до смерти чаю хочется! – возгласила она своим голосом для публичных оказий и шагнула вперед. Завладела тяжелой фарфоровой кружкой. Миссис Сэндс, оказывая, естественно, все свое почтение гостье из благородных, мигом ей налила чаю. Дэвид подал пирог. И пришлось ей первой пить, первой откусывать от пирога. Пейзане все толклись у порога. «Чушь сплошная, все эти разговорчики насчет демократии», – решила миссис Манреза. То же подумала и миссис Паркер и тоже схватила кружку. На них смотрели. Они вели, остальные последовали их примеру.
– Какой дивный чай! – раздавалось вокруг, хоть чай был кошмарный, и если с чем и сравним, то с тщательно прокипяченной ржавчиной, а пирог не пропекся. Но общественный долг превыше всего.
– Они каждый год прилетают, – повторяла миссис Суизин, оставляя без внимания тот факт, что говорит в пустоту. Как прилетали, она полагала, еще когда Сарай был болотом.
Сарай заполнялся. Поднимались пары. Стучали кружки, жужжали голоса. Айза протискивалась к столу.
– Нас разбросало, – пробубнила она. И протянула под струю свою кружку. Приняла кружку. – Бежать, бежать, – она бубнила, – сквозь этот строй, – она сиротливо озиралась, – бежать скорее той тропой, что мимо дуба, мимо ивы выводит на поток счастливый, куда когда-то прачки сын… – положила сахар, два кусочка, – бросил булавку. Говорят, коня получил. Ну а я – какое бы мне задумать желание, бросая булавку в счастливый поток? – Она озиралась. Что-то его не видно, человека в сером, помещика, вообще никого знакомых. – Чтоб воды покрыли меня, – она прибавила, – воды того потока.
Стук фарфора и гул голосов глушили ее бормотание. «Сахару?», «Чуть-чуть молока?», «Мне без молока и без сахару, я всегда так пью», «Не слишком крепко? Давайте подбавим воды».
– Вот ведь что бы я загадала, – вспомнила Айза, – бросая свою булавку. Воды. Воды…
– Надо признать, – жужжал голос рядом, – король с королевой молодцом. Говорят, собрались в Индию. Она изумительно выглядит. А у него волосы, один мой знакомый рассказывал…
– Туда, – звенело в голове у Айзы, – и мертвый лист падет, когда падет листва, – на воду. И что с того, что больше не увидеть мне ни дуба, ни березы? И не услышать, как дрозд поет на ветке, не увидеть, как желтый дятел, по волнам воздуха плывя, то вдруг нырнет, то вынырнет опять?
Она оглядывала канареечно-желтые гирлянды, оставшиеся с коронации.
– По-моему, речь шла о Канаде, не об Индии, – говорил голос сзади.
И другой голос отвечал:
– И вы верите газетам? Вот насчет герцога Виндзорского, например. Он высадился на южном побережье. Его встречала королева Мэри. Да она мебель покупала – это факт. А в газетах пишут, якобы она его встречала…
– Одной, под ивой, под сонной ивой, которой снится шелест моря и цокот конника в дозоре…
Айза уловила конец фразы. Потом она вздрогнула. Рядом стоял Уильям Додж.
Он улыбался. Она улыбалась. Они были в тайном сговоре, каждый бормотал песни своего любимого дядюшки.
– Все эта пьеса, – сказала Айза. – Такие привязчивые слова.
– Привет тебе, прекрасная Каринтия! – продекламировал Додж.
– Моя любовь! Мой повелитель! – Айза склонила голову в ироническом поклоне.
Красивая, он думал. Увидеть бы ее не рядом с этим чайником, рядом с белой лилией и виноградною лозой увидеть эти зеленые глаза, широкий стан и шею как колонна. И хорошо б она сказала: «Пойдемте. Я вам покажу оранжерею, и хлев, и конюшни». Но ничего она такого не говорила, и они стояли рядом, держали чашки, вспоминали пьесу. Но вот он увидел, как лицо у нее изменилось, будто она сняла одно платье и надела другое. Маленький мальчик пробивался в толпе, сквозь юбки, брюки, как плыл вслепую.
– Сюда! – Она крикнула и подняла руку.
