Тот мигом метнулся к ней. Ее сынишка, значит, ее маленький, ее Джордж. Она дала ему пирога, потом кружку молока. Далее возникла няня. И вот опять она переоделась. На сей раз, по глазам судя, во что-то вроде строгого пиджака. Пышноволосый, мужественный, красивый молодой человек в синем пиджаке с медными пуговицами стоял в пыльном луче – ее муж. И она – его жена. Отношения у них, он еще за ленчем заметил, как пишут в романах, «сложные». А во время пьесы, он видел, она нервно подняла голую руку к плечу, оглянулась и – кого же искала? Но вот он – явился. И, мускулистый, пышноволосый, мужественный, вверг его в пучину чувств, в каких не властен разум. Он забыл про то, как бы там она выглядела в оранжерее, на фоне лилии, на фоне виноградной лозы. Он смотрел только на Джайлза, смотрел и смотрел. О ком он думает, отворотив лицо? Не об Айзе, нет. О миссис Манрезе?
Миссис Манреза прошла вглубь Сарая и сглотнула свой чай. Как бы теперь отвертеться, она себя спрашивала, от этой миссис Паркер? Когда они из твоего собственного круга, какую тоску они наводят – бабы, то есть! Те, что попроще, еще ничего – поварихи, жены лавочников, фермеров, ну и высшие – жены пэров, герцогини, а от баб твоего собственного круга – тоска, спасу нет. И она взяла и бросила эту миссис Паркер.
– Ах, миссис Мур, – окликнула жену лесника, – ну и как вам? А маленькому как? понравилось? – щипнула маленького. – По-моему, в точности как все, что я видела в Лондоне, один к одному… Но мы же держим марку! Нам же подавай собственную пьесу. В собственном Сарае! Уж мы им покажем… – Она покосилась на стол, пирожные чуть не сплошь покупные, всего ничего домашних. – …где раки зимуют!
Отмачивая свою шутку, она озиралась, завидела Джайлза, поймала его взгляд и взглядом его подманила. Он подошел. Но что это – она глянула вниз – он со своими туфлями сотворил? Все в пятнах крови. Мелькнуло туманно, что так он доказал свою доблесть ее одобрения ради, смутно польстило. Туманно, но, ах, как приятно мелькнуло. И, беря его на буксир, она чувствовала: я королева, он мой рыцарь, мой суровый герой.
– А вот и миссис Нил! – Она крикнула. – Вы просто чудо, да, миссис Нил? На ней вся наша почта держится, на миссис Нил. Она все в уме считает, правда, миссис Нил? Двадцать пять марок по полпенса, две пачки конвертов с марками и пачка открыток – на сколько это потянет, а, миссис Нил?
Миссис Нил хохотала, миссис Манреза хохотала, улыбнулся и Джайлз, оглядывая свои туфли.
Она таскала его за собой по Сараю, от одного к другому. Она всех тут знала. Все сплошь – прелесть что за люди. Нет, она и слышать не хочет про больную ногу Пинсента. «Нет-нет, мы ваших отговорок не принимаем, Пинсент». Не можешь подавать – можешь стоять в воротах. Джайлз был с ней совершенно согласен. Ровно тем же, чем для Пинсента, была для него рыба на крючке, и сороки, и сойки. Пинсент остается здесь, Джайлз ездит на службу. Вот и все различие. А она роскошная баба, с ней меньше себя чувствуешь зрителем, больше действующим лицом, кружа по Сараю у нее на буксире.
Наконец, у самого выхода, они наткнулись на старую парочку, на Люси с Бартоломью, которые сидели в виндзорских креслах.
Им оставили кресла. Миссис Сэндс им послала чай. Слишком было бы хлопотно, да и труда не стоило – утверждая принципы демократии, топтаться в толпе у стола.
– Ласточки, – говорила Люси, держа чашку и глядя на птиц. Возбужденные обществом, те перепархивали с балки на балку. Через Африку, через Францию они прилетали, чтобы здесь угнездиться. Год за годом они прилетали. Когда еще не было здесь никакого канала, когда земля, на которую поставили виндзорские кресла, вся клубилась рододендронами и колибри дрожали над багровыми жерлами, как утром она читала в «Очерках истории», и тогда они прилетали… Но Барт вдруг поднялся с кресла.
Миссис Манреза ни за что не хотела садиться.
– Сидите-сидите, – и прижала его плечо. – А я на корточках посижу. – И села на корточки. Суровый герой верно остался стоять подле. – Ну и как вам пьеса? – спросила она.
Бартоломью посмотрел на сына. Сын молчал.
– А вам, миссис Суизин? – наседала миссис Манреза на старую даму.
Люси что-то бормотала, глядя на ласточек.
– А я-то думала, вы мне скажете, – не сдавалась миссис Манреза. – Это старинная пьеса? Или современная?
Никто не отвечал.
– Смотрите! – вскрикнула Люси.
– Птицы? – Миссис Манреза вскинула взор.
Ласточка держала в клюве соломинку, и соломинка выпала.
Люси захлопала в ладоши. А Джайлз двинулся прочь. Ей бы все смеяться, над ним потешаться, тетке.
– Идем? – сказал Бартоломью. – Пора на второй акт?
Он тяжко высвободился из кресла. Даже не глянув на миссис Манрезу и на Люси, потащился к выходу.
– «Ласточка, милая моя сестрица»[28], – пробубнил, нашаривая сигару, идя вслед за сыном.
