Между актов полностью

Миссис Манреза клокотала. И зачем на полу уселась как дура? Или чары уже не те? Ушли, ушли оба. Но, как женщина предприимчивая, она не собиралась, раз мужчины ее бросили, терпеть пыточную скуку с этой бла-ародной старушенцией. И она встала и подняла руки к волосам, будто ей – ну срочно понадобилось бежать, притом что бежать никуда не требовалось, а причесочка была – волосок к волоску. Коббет из своего угла наблюдал эти штуки. Он на Востоке насмотрелся на натуру человеческую. На Западе – все то же самое. То ли дело цветы — гвоздика, цинния, герань. Он глянул на часы, прикинул время до семи, до поливки, и продолжал наблюдать штуки бабы, которая ведь как миленькая потащится за мужчиной к столу, – все они одним миром мазаны, что на Востоке, что на Западе.

Стоя у стола между Айзой и миссис Паркер, Уильям смотрел, как подходит суровый герой. Собой прекрасен, могуч и властен, поспешает на бой, на бой, на помощь друзьям, друзьям, на погибель врагам – пошлый марш звенел у него в мозгу. И Уильям сжал пальцы на левой руке, изо всех сил, суеверно.

Миссис Паркер, понизив голос, пеняла Айзе за местного идиота.

– Ах, этот идиот! – говорила она. Но Айза, не шевелясь, глядела на мужа. Так и чувствовала, как за ним тащится эта Манреза. Так и слышала выяснение отношений в сумеречной спальне. Ах, не играет роли его неверность, теперь важнее – моя.

– Идиот? – Уильям за нее ответил миссис Паркер. – Но тут традиция,

– Нет, ну правда, – и миссис Паркер поделилась с Джайлзом тем, как из-за идиота – «у нас свое нещечко есть в нашей деревне» – у нее буквально мурашки по коже. – Нет, ну правда, мистер Оливер, мы же слишком для этого цивилизованные люди!

– Мы? – эхом откликнулся Джайлз. – Мы? – и глянул на Уильяма, глянул вскользь. Он не знал, как того зовут, но заметил, что выделывает его левая рука. Просто повезло – можно на кого-то злиться, вместо самого себя. И на эту миссис Паркер. Но не на Айзу, нет – не на жену. Она ни слова ему не сказала. Ни полслова. Даже и не взглянула.

– Нет, ну правда, – миссис Паркер перебегала взглядом с одного лица на другое, – мы же цивилизованные люди?

Тут Джайлз проделал свой маленький трюк – уж Айза-то наизусть его выучила, сжал зубы, набычился, встал в позу: несу на себе все скорби мира, зарабатывая деньги, чтоб жена их могла мотать.

– Нет, – сказала Айза, всем своим видом сказала, откровенней некуда, – не нравишься ты мне, – и посмотрела, не в глаза ему, на туфли ему посмотрела. – Глупый мальчишка с кровью на туфлях.

Джайлз переступал с ноги на ногу. Так кто же тогда ей нравится? Не Додж. Еще не хватало. Но кто? Кто-то, кого я знаю. Кто-то здесь, в Сарае, да, определенно. Кто же? Джайлз озирался.

Тут принесло мистера Стретфилда, духовную особу. С кружками в охапке.

– Душой жму вам руки! – возгласил он, склоняя благолепные седины и осторожно высвобождая посуду.

Миссис Паркер приняла галантность пастыря на свой счет.

– Мистер Стретфилд! – простонала она. – Делает всю работу! А мы тут болтаем!

– Оранжерею хотите посмотреть? – Айза вдруг повернулась к Уильяму Доджу

Только не сейчас! – чуть не крикнул он. Но пришлось ему идти, оставив Джайлза на приближающуюся Манрезу, которая его полонила.

Тропа была узкая. Айза пошла вперед. Она-то была широкая, всю тропу занимала, и слегка раскачивалась на ходу, и отщипывала там листок, там веточку с изгороди.

– Со мной, со мной, – она бубнила, – под этой сенью стойте тихо, вы, лань с оленем, лось с лосихой. Нет, мчите прочь, я здесь останусь, сама не рада. У той поваленной ограды я травы горькие сорву, листочки липкие сомну…

Отшвырнула метелку ломоноса, которую подобрала на ходу, пнула дверь оранжереи. Додж отстал. Она ждала. Взяла с лавки нож. Так он ее увидел – на фоне стеклянной стены, смоковниц, голубой гортензии, а в руке – нож.

– И молвила она, – бубнила Айза, – клинок блестящий из белой груди извлекая. Рази, клинок! – сказала, и – опять клинок вонзила! Неверный! – Она вскричала. – И нож мне изменил! Сломался. Как сердце мое сломалось, разбилось.

Она иронически усмехалась ему навстречу.

– Хоть бы уж она от меня отвязалась, эта пьеса. – И села на скамью под виноградной лозой. И он сел рядом. Гроздья над ними были зеленые, жалкенькие; листья желтые, беспомощные, как пушок на птичьих лапках.

– Все не отвяжется? – Он спросил. Она кивнула. – Это сын ваш был? – Он сказал. – В Сарае?

– У нее еще и дочь есть, – сказала она. – В колясочке. А вы женаты? – спросила Айза.

По тону ее он понял, что она догадалась. Женщины всегда догадываются. Сразу чуют, что им нечего бояться, не на что надеяться. Сначала им обидно торчать как статуи в оранжерее. Потом входят во вкус. Можно брякать (вот как она сейчас) что в голову взбредет. И дарить ему (вот как она сейчас) цветы.

– Вот вам, вставьте себе в петлицу, мистер… – Она ему подала пахучую веточку герани.

– Просто Уильям, – сказал он, принимая дар и сминая в пальцах шерстистый листик.

– А я – Айза, – ответила она.