Он вытряхнул пепел из трубки, поднялся.
– Надо так надо, – сказала Люси, будто он вслух сказал: «Пора идти».
Зрители стекались. На зов музыки. Снова спешили по тропам, по лугам, напрямки. Миссис Манреза возглавляла процессию в сопровождении Джайлза. Тугими круглыми складками реял шарф вокруг ее плеч. Поднялся ветер. Она шла под гром граммофона, легким, плывущим шагом, как богиня с рогом изобилия, наполненным до краев. Бартоломью шел следом, благословляя свойство человеческой плоти делать наш мир плодоносным. Джайлз останется на орбите, покуда она ему заменяет закон тяготения. Даже зеленую ряску его собственного старого сердца она сумела расколыхать, лужу, где захоронены старые кости, и стрекозы звенят и дрожит трава, когда миссис Манреза плывет через луг под гром граммофона.
Хрустел под ногами гравий. Трещали голоса. А другой голос, внутренний голос увещевал: зачем отрицать, что эта бравая музыка, летящая из-за кустов, задевает в нас тайные, сладкие струны? «Только проснешься, – думали некоторые, – день на тебя обрушивается кувалдой». «На службе, – думали некоторые, – ты человек подневольный. Туда-сюда, туда-сюда – гоняет звонок. Дзинь-дзинь-дзинь – дребезжит телефон. Вперед! Служить! – служба есть служба. Изволь подчиняться идиотским приказам начальства всю жизнь напролет. Слушаться. Исполнять. Покоряться. Работать, работать, работать, выслуживаться, стараться, толкаться, лезть вон из кожи, отрабатывать жалованье, чтобы тратить – сейчас же? О господи, нет. И здесь? Нет, но где-то, позже когда-нибудь. Когда рак свистнет. Когда уши заложит, иссохнет сердце».
Коббет из Коббс-корнер нагнулся – цветок разглядеть – но толпа на него напирала сзади.
Вот я слышу музыку, думал каждый. Музыка будоражит. Музыка дает откопать зарытое, склеить разбитое. Прочищает глаза и уши. Ты только погляди на цветы, как они сияют лиловым и белым, отливают серебряным. А деревья – всеми листочками сразу, ах, как же они нас листают, тасуют, сдают – каждого – всем, и заклинают слететься, как грачи и стрижи, и толпиться, тесниться, лепиться, болтать, веселиться, пока рыжие коровы переступают по лугу, а черные коровы стоят себе тихо.
Зрители пробирались к своим местам. Кто-то сел, кто-то еще постоял, любуясь видом. Сцена оставалась пустой, актеры переодевались в кустах. Зрители уже ерзали, вертелись, переговаривались. Обрывки и клочья долетали до мисс Ла Троб, которая с рукописью в руках стояла у березы.
– Они там не готовы еще… Я слышу, смеются… – Такой шел у них разговор. – Наряжаются там. Великое дело – костюм. Полегчало, да? Солнце вроде не так печет… Одна радость от этой войны – дни стали длиннее… Да, так на чем мы остановились? Не помните? На елизаветинцах… Может, она и до наших дней доберется, если кое-что выпустит… Как по-вашему, – люди меняются? Моды – само собой, это понятно, а вот мы сами? Я недавно шкаф разбирала, старый папин цилиндр нашла… Нет, но мы сами – меняемся? Вот вопрос.
– А, да ну их, политиков. У меня один знакомый в России был. Так он говорит… А у меня дочка только что из Рима, так она говорит, простые люди, в кафе, ненавидят диктаторов… Ах, кто одно говорит, кто совсем другое…
– А вы видели в газетах – эту историю про собаку? И вы поверите, что есть суки, у которых не бывает щенков?.. А королева Мэри и герцог Виндзорский на южном берегу?.. И вы еще верите газетам?.. Да я лучше спрошу у мясника, у зеленщика спрошу… Ой, мистер Стретфилд охапку тащит… Хороший священник, я вам доложу, работает больше, а денег получает меньше иных прочих… Вся беда от этих жен…
– А евреи? Эти беженцы… Эти евреи… Те, кому, как вот нам с вами, пришлось хлебнуть… А-а, вечно одно и то же… Моей маме за восемьдесят, так она еще помнит… Да-да, и читает без очков… Да что вы! Да неужели? Но ведь говорят, что после восьмидесяти… Ой, идут… Нет-нет, я так, я ничего… Я бы штрафовала, кто мусор оставляет, но тогда, мой муж говорит, кто штрафы будет собирать?.. A-а, вон она, мисс Ла Троб, за березой стоит…
Там, за березой, мисс Ла Троб скрежетала зубами. Терзала рукопись. Артисты мешкали. Того гляди – публика сорвется с поводка, рассыплется на обрывки и клочья.
– Музыка! – Она подала знак. – Музыка!
– А почему говорят, – интересовался кто-то, – «дама с мухами в носу»? Откуда это пошло?
Повелительно опустилась рука мисс Ла Троб.
– Музыка! Музыка!
И граммофон завел до-ре-ми, до-ре-ми, до-ре-ми.
Мисс Ла Троб смотрела, как старая детская песенка баюкает их. Мирно, уютно сложились руки, опустели и разгладились лица. Она подала знак. И наконец-то, насилу управившись с капризным головным убором, Мейбл Хопкинс вышагнула из кустов и заняла место на возвышении перед публикой.
