Между актов полностью

Глаза жадно ели ее – так рыба всплывает на хлебный мякиш. Кто это? Что собой олицетворяет? Красивая – очень даже. Щеки напудрены, но сквозь пудру нежно сияет румянец. Серое атласное платье (постельное покрывало), падая каменными складками, ей сообщает торжественность статуи. В одной руке держит скипетр, в другой маленький мячик державы. Англия, что ли? Или королева Анна? Кто это? Сначала она очень тихо заговорила, только они и расслышали, что

…разум в стороне.

Старый Бартоломью захлопал в ладоши.

– Внимание! Внимание! – Он крикнул. – Браво! Браво!

Таким образом поощренный, Разум возвысил голос.

Время, опершись на косу, стоит и смотрит. Торговля между тем из рога изобилья свою ссыпает золотую дань. На дальних копях дикари потеют, глина нам дарит расписной кувшин. По моему хотенью воин свой щит слагает, язычник оставляет свой алтарь, дымящийся от крови жертвы нечестивой.

Роза и фиалка сплетаются в один венок. Беспечный путник отныне может змеи смертельного укуса не страшиться. И в шлеме боевом свивают улей пчелы.

Она умолкла. Сзади, под деревьями – гуськом ходили взад-вперед, взад-вперед деревенские.

Мы тропы пролагаем, в долине строим дом, —

они пели, но ветер сносил слова.

Под сенью реющих моих одежд, – она распростерла руки, – изящные искусства процветают. Музыка для меня бессмертную гармонию струит. По моему хотенью скряга нетронутой кубышку отставляет, мать мирно смотрит, как резвятся дети… резвятся дети…

Она повторила, и, по мановению скипетра, несколько фигур явилось из-за кустов.

Цветет подлунный мир, Зефир струит эфир, и нимфа пляшет с пастушком, играет в вешнем поле, и весь воздушный океан моей послушен воле.

Граммофон грянул бодрую старинную песенку. Старый Бартоломью сложил ладони крышей, миссис Манреза оглаживала у себя на коленях юбку.

Молил Дэмон у Синтии:

Приди ко мне с рассветом,

Покой сошел на Англию,

Ну как не знать, ну как не знать,

Ну как не знать об этом.

И разум правит нами.

С печальной ночи снами

Простись! О, ночь прошла давно,

Приди ко мне с рассветом!

Мы цветы сбираем, мы венки сплетаем, —

пели деревенские, гуськом проходя под деревьями, – зима ли, лето, все едино… опять зима, и снова лето; мы дома возводим, пролагаем тропы… плодимся, размножаемся, растем и умираем… а время все идет, идет, идет, идет…

Ветер сносил слова.

Музыка смолкла. Нимфы и пастушки ретировались. Разум одиноко держал площадку. Распростерши руки со скипетром и державой, в реющих одеждах, Мейбл Хопкинс смотрела величаво – куда-то, мимо публики, поверх голов. Публика пожирала ее глазами. Она никого не замечала. И пока она так смотрела мимо публики, служители, вылезшие из-за кустов, устраивали вокруг нее нечто вроде комнаты о трех стенах. Посредине поставили стол. На стол поставили фарфоровый чайный сервиз. Разум недвижно, с гордой своей высоты, озирал эту сцену домашности. На сцене царило молчанье.

– Другая сцена из другой пьесы, как я понимаю, – сообразила миссис Элмхерст, справясь с программкой. И прочитала громко – для своего мужа, он был глух: – «Была бы воля, путь найдется». Это название. А действующие лица… – она громко читала, – «леди Гарпия Карган, влюбленная в сэра Спаниеля Сюсюлли. Деб, ее горничная. Флавинда, ее племянница, влюбленная в Валентина. Сэр Спаниель Сюсюлли, влюбленный в Флавинду. Сэр Мирвам, духовное лицо. Леди и лорд Лежебоки. Валентин, влюбленный в Флавинду». Какие странные у них у всех фамилии! Ой, смотри – вот и они!

Выходили из-за кустов – мужи в цветистых камзолах, в белых камзолах, в туфлях с пряжками, дамы во взбитой, складчатой парче, орденские звезды из стекла, голубые ленты из гаруса, поддельный жемчуг – ну типичнейшие лорды и леди.