Флавинда. Семь, он сказал, а сейчас семь, часы тому порукой. Но Валентин? Где же Валентин? О! Как бьется сердце! А ведь не рано, часто я на ногах, пока солнце еще не встало над лугами, а я уж на ногах… Ох, идут какие-то господа… выступают, как павлины, распустя хвосты! А я в таком платьишке, хоть у тетушки в кокнутом зеркале оно очень недурно выглядело… ой, а это что там за чучело… а уж волоса они взбивают, что твой именинный торт с воткнутыми свечками… это бриллиант – это рубин… Но где же Валентин? На Мэлле, под померанцевым деревом, так он назначил. Дерево – вот оно. И никакого нет Валентина. Вон там придворный, об заклад побьюсь, старый лис, поджавший хвост. А там служанка чья-то, гуляет, не сказавшись господам, А этот, с метлой, дорожку расчищает для важных дам, чтоб подолами ее мели… А уж румянец на щеках! Поди, в полях такого не бывает! Ах, неверный, жестокий, бессердечный Валентин. Валентин! Валентин! (Ломает руки, вертится во все стороны.) А я-то, я-то! Уж я ли не вышла из спальни тихохонько, как мышка, чтоб тетушку не разбудить? И волосы не вымазала пудрой из ее шкатулки? И щеки не натерла, чтоб блестели? Без сна в постели не лежала, глядючи, как звезды взбираются на дымовые трубы? И свою золотую гинею, которую мне крестный на крещенье подарил, не отдала Деб, чтобы меня не выдавала? И ключ в замке не смазала, чтоб тетка не проснулась, не заорала – Флавви! Флавви! Ах! Валентин!.. Идет… Нет, я вам его походку за милю отличу, он рассекает волны, как этот, ну как его, в книжке с картинками… Но это не Валентин. Так, франт какой-то, какой-то пшют, ишь, поднял свой лорнет, уставился… лучше я домой пойду. Нет, не пойду я… Маленькую девочку из себя корчить, вышивать по канве?.. Разве я с Михайлова дня не стану взрослой? Еще три месяца – и получу наследство… А?Или в тот день, как мячик угодил в шкатулку, где тетка держит свои бумажки, и крышка распахнулась, я не подглядела в завещанье? «Все свое имущество я оставляю дочери…» До этих пор и прочитала, тут тетка затопала по коридору, как слепец с клюкой… Я не какая-нибудь потерпевшая кораблекрушение, смею вас уведомить, сэр, не русалка с рыбьим хвостом, выброшенная морем для вашей милости. Я не хуже иных прочих, с кем вы время проводите, а мне назначаете свидание под померанцевым деревом, пока сами глаз еще не продрали после ихних ласк. Стыдно вам, сэр, так насмеяться над бедной девушкой… я не заплачу, клянусь, я не заплачу. Ни слезинки не уроню из-за такого, кто так со мной обошелся. Но подумать только, как мы на сыроварне прятались в тот день, когда еще кот прыгнул. И романы читали под омелой. Ах! Как же я плакала, когда герцог бросил бедную Полли! И тетка меня потом застала с красными глазами. «Какая тебя муха укусила?» – говорит. И как заорет: «Живо, Деб, мой синий мешочек!» Да я уж тебе рассказывала… Ах, подумать только, я все это прочитала в книжке и плакала над чужой судьбой! Тсс, что там за деревьями? Вот… и опять нет. Ветер? Вот в тени… вот на солнце… Валентин! Он! Ой, надо спрятаться. Спрячусь за это дерево! (Прячется.) Вот он… вертится… мечется… со следа сбился… смотрит… туда, сюда… Ничего, пусть красотками полюбуется, пусть смотрит, думает: «Вот с той я танцевал… вот с той лежал… с той целовался под омелой…» Ха! Да ему плевать на них на всех! Храбрый Валентин! Глаза уставил в землю! Нахмурился – и как ему к лицу! «Где Флавинда? – вздыхает. – Та, кто мне дороже жизни?» Ой, вытащил часы! «О, неверная!» И ножкой, ножкой топнул. Теперь на пятках повернулся… Меня увидел – нет, солнце ему слепит глаза. А в них слезы… Господи боже, за шпагу ухватился! Еще в грудь себе воткнет, как этот герцог в книжке!.. Стойте, стойте, сэр! (Выходит из укрытия.)
Валентин. О Флавинда. О!
Флавинда. О Валентин. О!
Бросаются друг другу в объятия.
Часы бьют девять.
– И стоило огород городить! – крикнул чей-то голос.
Публика засмеялась. Голос смолк. Но голос видел, голос слышал. Минуту мисс Ла Троб за своей березой сияла торжеством. В следующую, поглядев на деревенских, ходивших взад-вперед под березами, уже гаркала:
– Громче! Громче!
Ибо сцена была пуста, а следовало продлить напряженье, и продлить его могла исключительно песня, а было не слышно слов.
– Громче! Громче! – Она им погрозила кулаком.
Пролагая тропы (они пели), в долине строя дом, мы идем, мы идем… Зима пройдет, и весна промелькнет… и воротится лето… Все минет, мы пребудем… все переменится… Мы будем навеки неизменны…
(Ветер задувал в прогалы строк.)
– Громче! Громче! – ярилась мисс Ла Троб.
