Между актов полностью

Леди Г.К. (одна). И все ушли. Как ветром сдуло. Он ушел, она ушла, старые часы, к которым втерся маятником юный негодяй, одни лишь и остались. Чума на них – дом честной дамы превратить в бордель! Была Аврора Бореалис, а стала хуже бочки со смолой! Была Кассиопея, стала ослицей. Голова кругом. Нет, нельзя верить мужчинам, нельзя верить женщинам, ни сладости речей, ни прелести очей. Сброшена овечья шкура, прочь уползла змея. Ну и катитесь в Гретна-Грин, валяйтесь там на мокрой мураве, гадюк кормите. Ах, моя голова, моя голова… Бочка смолы… Кассиопея… Андромеда… терновый куст… Деб, Деб, я говорю. (Кричит в голос.) Расшнуруй меня. Я сейчас лопну… принеси зеленый столик, да карты положи… И мои туфли с меховой опушкой, Деб… И чашку шоколада… Я с ними поквитаюсь… Я их всех переживу… Деб! Деб! Чума на девку! Оглохла, что ли? Деб, я говорю, цыганское отродье, которое я подобрала в канаве и научила вышивать по канве! Деб! Деб! (Распахивает настежь дверь в комнату горничной.) Пусто! Тоже сбежала!., це-це-це! Что это у нее тут на комоде? (Берет листок, читает.) «На кой мне нужна ваша пуховая перина? Меня влекут цыгане шумною толпой». О! И подписано: «Ваша прежняя горничная Дебора». О! Та, кого я кормила яблочной кожурой и крошками с собственного моего стола, которую научила играть в «дурачка» и шить сорочки… и она меня оставила. О, Неблагодарность, Дебора тебе имя! Кто теперь будет мыть за мной посуду, приносить мне молочко в постель, терпеть мой нрав, расшнуровывать мой корсет?.. Все-все ушли. Я совсем одна. Без племянницы, без любовника и без горничной.

И ставим точку мы на том.

И вот к концу подходит пьеса.

Прибавим лишь мораль для веса:

Амур порой хитер бывает —

Он в ногу стрелы посылает.

И, право слово, поделом.

А девы пусть поют псалом,

Им, бедным, вечно петь придется:

«Была бы воля, путь найдется».

Присев в реверансе, леди Г.К. удалилась.

Действие кончилось. Разум снизошел со своего пьедестала. Подбирая юбки, важно принимая аплодисменты публики, Мейбл Хопкинс плыла по сцене, лорды и леди в звездах и лентах за нею следовали, сэр Спаниель, хромая, вел усмехающуюся леди Гарпию Карган, Валентин с Флавиндой, держась за руки, приседали и раскланивались.

– Истинная правда! – возгласил переимчивый Бартоломью, – и мораль для веса!

Откинулся на кресле и захохотал, – как кони ржут.

Мораль. Какая мораль? Джайлз прикинул, – мораль вот в чем: была бы воля, путь найдется. Слова стучали в голове насмешкой, издевкой. В Гретна-Грин со своей зазнобой, закусить удила. И будь что будет.

– Оранжерею хотите посмотреть? – выпалил он, вдруг повернувшись к миссис Манрезе.

– Мечтаю! – И с этим воплем она вскочила со стула.

Антракт? Да, и в программке указано. В кустах жужжало: – ж-ж-ж. А что у них дальше?

– «Викторианская эпоха», – прочитала миссис Элмхерст. Стало быть, есть время размять ноги, прогуляться по парку, а может, и в дом заглянуть. Но почему-то все чувствовали себя – ну как бы это сказать? – несколько не в своей тарелке. Пьеса будто выбила мячик из сетки, что ли; и шарики заскочили за ролики; и то, что было мое я, неприкаянное, витает и никак не может осесть. Все были чуть не в себе. Или просто вдруг их стала теснить одежда? Узкие муслиновые платьица, фланелевые брюки, панамы и даже оплетенные малиновым тюлем шляпки, совершенно как у ее королевского высочества герцогини в Аскоте[40], почему-то ну совсем не смотрелись.

– Ах, но костюмы! – вздохнул кто-то, жадным взглядом провожая упархивающую Флавинду. – Так украшают человека. Мне бы пошло…

Ж-ж-ж, – жужжало в кустах, непреложно, упорно.

Бежали по небу тучки. Облачность была переменчивая. То Хогбеновский Каприз станет пепельным, сизым. То снова солнце, глядишь, пальнет в золоченый флюгер Болниминстерского собора.

– Дождя бы не было, – сказал кто-то.

– Пошли… надо размяться, – сказал другой голос. И рассыпались по лугам островки разноцветных одежд. Кое-кто, правда, остался сидеть.

– Майор Мэйхью с супругой, – пометил Пейдж, репортер, послюнив карандаш. – Ну а касательно пьесы надо прижать эту мисс Как-бишь-ее-там и с ней провентилировать насчет смысла.

Но мисс Ла Троб куда-то исчезла.

Она трудилась за кустами, как негр. Флавинда стояла в одних штанишках. Разум сбросил свои ризы на изгородь. Сэр Спаниель стягивал ботфорты. Мисс Ла Троб что-то расшвыривала, что-то искала.

– Викторианская накидка, шитая бисером… и куда подевалась, будь она неладна? О ч-черт… Уф, и бакенбарды…

Ныряя, выныривая, она острым птичьим глазком из-за кустов косила на публику. Публика разбредалась, публика растекалась по лужайкам и тропам. Держалась от грим-уборных подальше, соблюдала приличия. Но если они черт-те куда разбредутся, углубятся в парк, сунутся в дом, тогда… Ж-ж-ж, – жужжало в кустах. Время шло. Долго ли оно продержит их вместе? Тут дело случая, тут игра, риск… И она в поте лица расшвыривала по траве реквизит.