Ветер сносил слова. Только несколько великих имен – Вавилон, Ниневия, Клитемнестра, Агамемнон, Троя – парили над простором. Потом ветер стал пуще, и шелест листьев заглушил даже великие слова, и зрители сидели, уставясь на деревенских, которые открывали рты, ни звука не произнося.
Сцена была пуста. Мисс Ла Троб налегала на березу, как бы окаменев. Сила ее оставила. На лбу выступили капли пота. Мечты обманули. «Это смерть, – она бормотала, – смерть».
И вот, когда уж совсем истощилась мечта, вдруг все взяли на себя коровы. Одна потеряла теленочка. И тютелька в тютельку когда надо было, подняла большую волоокую голову и замычала. И поднялись все большие волоокие головы. И корова к корове обращала то же тоскующее мычание. Весь мир взбухал бессловесной тоской. В уши нового времени трубил предвечный, довременный голос. И вот все стадо подхватило заразу Били хвостами, отверделыми, как кочерги, задирали головы и мычали, мычали, будто Эрос, каждой пустив стрелу в бок, их всех разъярил. Коровы заполнили брешь, перекинули мост, заполнили пустоту и продлили напряжение.
Мисс Ла Троб восторженно махала рукой коровам.
– Слава Богу! – кричала она.
Вдруг коровы перестали мычать, опустили головы и стали щипать траву. Зрители тоже опустили головы и глянули в программки.
– «Режиссер, – прочитала миссис Элмхерст вслух в интересах супруга, – просит снисхожденья у почтеннейшей публики. Из-за недостатка времени одна сцена опущена, и режиссер просит публику вообразить, что в промежутке мистер Спаниель добивается помолвки с Флавиндой, и та как раз должна произнести неотвратимые обеты, но Валентин, спрятанный в напольных часах, тут выступает вперед, объявляет Флавинду своей невестой, разоблачает замысел о лишении ее наследства, и, пользуясь возникшим смятением Спаниеля и тетушки, влюбленные убегают, оставя стариков наедине». – Нас просят все это вообразить, – сказала миссис Элмхерст, снимая очки.
– И очень умно она придумала, – миссис Манреза адресовалась к миссис Суизин. – Если все это сюда напихать, нам бы до ночи не выбраться. Так что придется нам вообразить, миссис Суизин, – и она похлопала старушку по колену.
– Вообразить? – отозвалась миссис Суизин. – Как это верно! Актеры слишком много нам показывают. Китайцы, знаете, положат на стол кинжал – и битва у них готова. И Расин…
– Ага, прям морит скукой, – перебила миссис Манреза, учуяв культуру, возмутясь выступлением старухи и решив за себя постоять. – На днях племянника водила – шикарный парень, сейчас в Сандхерсте[36] – на «Денежки-то пфу»[37]. Видали? – Она повернулась к Джайлзу.
– По дороге городской[38], – промычал тот вместо ответа.
– А, вам няня это пела! – обрадовалась миссис Манреза.
– И моя. И как до «пфу» дойдет, так губами делала, будто пробка слетает с пивной бутылки. Пфу! – воспроизвела этот звук.
– Ш-ш, ш-ш, – зашипел кто-то.
– Да, я веду себя бякой и шокирую вашу тетушку, – сказала миссис Манреза. – А надо быть паиньками и смотреть. Значит, акт третий. «Будуар леди Гарпии Карган. В отдалении слышится цоканье лошадиных копыт».
Цоканье лошадиных копыт, в виде отчаянного стука Алберта-идиота деревянной ложкой по подносу, замерло вдали.
Леди Г.К. Теперь они уж верно на полпути в Гретна-Грин![39] О неблагодарная! Ты, которую спасла я из соленых вод и сушила подле пастушьего костра! Отчего кит не пожрал тебя со всеми потрохами! О коварная, о, вероломный крокодил! Как первая твоя азбука с картинками тебя не научила чтить свою тетушку! Или ты читала задом наперед, раз только и выучилась, что воровать и лгать, подсматривать завещания в эбеновых шкатулках и прятать вертопрахов в беспорочных часах, секунды не утерявших со времен короля Карла! О Флавинда! О крокодил!
Сэр С.С. (
Леди Г.К. А она! Повернулась на пороге, ткнула в меня пальцем и говорит: «Старая», сэр, «женщина», сэр, тогда как я во цвете лет и я дама!
Сэр С.С. (
