Сквозь кусты к ней летели беспризорные голоса, бесплотные голоса, символические, так ей казалось: она их почти не слышала, совсем не видела, но чуяла из-за кустов незримые нити, сплетавшие бесплотные голоса.
– Мрачноватая перспектива, – сказал кто-то.
– И кому это надо, кроме проклятых немцев? И – замолчали.
– Я бы деревья эти повырубила…
– И как они тут розы выращивают!
– Да вроде тут уже пятьсот лет назад сад был…
– Но ведь даже старик Гладстон[41], надо отдать ему должное…
И опять все смолкло. Голоса прошли дальше, прошли мимо кустов. Шелестели деревья. Множество глаз – мисс Ла Троб не сомневалась, чуяло ее сердце, – множество глаз озирало пейзаж. Краем глаза она видела Хогбеновский Каприз, и подмигнул флюгер.
– Барометр падает.
Чуяло ее сердце: ускользают у нее между пальцев, пейзаж разглядывают.
– Куда запропастилась эта миссис Роджерс, будь она неладна? Эй, кто-нибудь! Кто видел миссис Роджерс? – орала она, тиская викторианскую накидку.
Тут, попирая приличия, среди дрожания веток проклюнулась голова: миссис Суизин.
– Ах, мисс Ла Троб! – Она вскрикнула, увяла. Расцвела вновь. – Ах, мисс Ла Троб! Я вас от души поздравляю!
Споткнулась.
– Вы мне доставили такое… – переглотнула, перескочила. – Еще в детстве я чувствовала… – Глаза ей заволокло, заслонило теперешний миг. Она принялась было ворошить детство, бросила потуги и, легонько взмахнув рукой, как бы заручившись одобреньем мисс Ла Троб, понеслась: – Весь день хлопочешь, вверх-вниз по лестницам, спрашиваешь себя: и зачем я сюда пришла? Ах, очки? Но они у меня на носу…
В мисс Ла Троб уставился старый, синий, безоблачный взор. Взгляды скрестились в совместном усилии высечь искру, понять. Искра не высекалась, и миссис Суизин, отчаянно ловя за хвост верткую мысль, наконец разразилась:
– Мне досталась такая скромная роль! Но вы мне дали почувствовать, что я могла бы сыграть… Клеопатру!
Поклонилась, расколыхав ветки, и засеменила прочь.
Деревенские переглянулись. Га-га – ну как иначе назвать Старого Пушка, вламывающегося в кусты.
– Я могла бы быть… Клеопатрой, – повторила мисс Ла Троб. – Вы во мне всколыхнули мою несыгранную роль, вот в чем весь смысл.
– Ну, влезаем в юбки, миссис Роджерс, – она приказала.
Миссис Роджерс стояла как дура в своих черных чулках.
Мисс Ла Троб натягивала ей через голову пышные воланы викторианской эпохи. Закрепляла тесьму «Вы задели незримые струны», – хотела сказать старушка; да, и я открыла в ней – Клеопатру, ни больше ни меньше! Мисс Ла Троб ликовала. Ах, разве она только дергает кого-то там за какие-то струны, она в общем котле кипятит разбредающиеся тела, беспризорные голоса, она из бесформенной глины лепит новую явь. Вот он, великий миг, миг славы наступил.
– Так! – Она закрепила черные ленты у миссис Роджерс на подбородке. – Готово! Теперь займемся джентльменами. Хэммонд!
Пришла очередь Хэммонда. Тот стыдливо приблизился и безропотно оброс черными бакенбардами. Так, прикрыв глаза, откинув голову, он, по мнению мисс Ла Троб, напоминал короля Артура – благородный, рыцарственный, тощий.
– Где старый майорский сюртук? – взывала она, доверяясь преображающей силе майорской оснастки.
Ж-ж-ж, – жужжало в кустах. Время шло.
А публика где-то шляется, бродит. Только жужжание граммофона и держит их вместе. Вон там, вдалеке, одиноко огибает куртину миссис Джайлз, намереваясь смыться.
– Музыка! – гаркнула мисс Ла Троб. – Живо! Следующую пластинку! Номер десять!
– Ну, могу я сорвать, – бормотала Айза, срывая розу, единственный цветок. – Белый, красный? И зажать его в пальцах, вот так…
Среди проходящих лиц она высматривала лицо человека в сером. Вот он мелькнул, но не один, неподступный. Вот снова пропал.
Она выронила розу. Какой бы зажать между пальцев одинокий листок? Никакой. И не дело одной бродяжить возле клумбы. Надо идти дальше, она свернула к конюшням.
Куда я иду? – она думала. По каким сквозным переходам? Где, слепой, тычется ветер. И ничто не растет. Ни единой розы. Куда я приду? К бесплодным, сирым полям, не знающим ласки заката, где солнце не всходит. И все скучно, серо. И роза не цветет, не растет. Где ничто не меняется, и невозможно полюбить; и нет ни разлук, ни встреч; ни поисков, ни находок; и руки не ищет рука, глаз не ищет спасенья от глаза.
Она вышла на конный двор, там были цепные псы, и стояли ведра, и огромная груша приставила к стене лестницей размашистые ветки. Корни проросли сквозь плиты, ветки прогнулись от твердых зеленых груш. Айза пощупала одну, пробубнила:
– Так и меня пригнетает то, что вытянуто из земли, воспоминанья, именье. Этот груз на меня навьючило прошлое – на последнего ослика, бредущего по пустыне за караваном. «На колени, – командует мое прошлое, – вьюки наполни плодами нашего дерева. Встань, ослик. Иди своим путем, пока не сотрешь ноги, не разобьешь копытца».
