Туман ли, ясная ли похода, а я на своем посте (продолжал Бадж). На Пыккадылли, у Хыйд-парка – правлю, значит, движением в Империи ее величества. Персидский шах, султан марокканский, будь хоть лично ее величество своей персоной, да хоть путешественники, белые, черные, хоть матросы, хоть солдаты, кто рассекает моря-окияны, возглашает ее величеству славу и честь, для всех как есть мой жезл наипервейший указ. (Он величаво, справа налево, взмахнул жезлом.) И на том должность моя не кончается. Я защищаю, я просвечаю всех ее величества подданных, во всех самых что ни есть дальних ее владеньях, я смотрю, я слежу, чтобы, значит, блюли они законы Божеские и человеческие. Законы божеские и человеческие (он повторил, сделав вид, будто сверяется с уставом, для чего сунул нос в пергаментный лист, с большим тщанием извлеченный из кармана штанов). По воскресеньям чтобы в церковь ходылы, по понедельникам в девять – тик в тик – чтобы в омнибус залазили. По вторникам посещали бы собрания в Мэншон-Хаузе[43] во искупление грехов, в среду уже другое прописано – черепаховый суп, ну, в Ирландии, там, конечно, бывает всякое: голод, фении. Мало ли. В четверг уроженцы Перу нуждаются в наших советах и нашей защите, они получают, чего им положено. Однако, заметьте себе, на этом наше правление не кончается. Мы живем в христианской стране, под белой королевой Викторией. Мысли и вера, питье, поведете, одёжа, ну, само собой, и женитьба – тут без моего жезла никуда. Блахостояние и блаародство всегда, сами знаете, рука об руку ходят. Страны управитель должон и за детской люлькой приглядывать, и за кухней следить, и залой, за библитекой, где один или двое, хоть я, скажем, с вами, собираются вместе. Наш пароль – честность, блаародство и блахостояние. А кто не желает, пусть катится… (Он помолчал – нет-нет, он не забыл слова.) …в Криппльгейт, Сент-Джайлз, Уайтчепел, Майнори[44]. Пусть в копях потеет, кряхтит на галерах, влачит жалкий жребий. Такая, стало быть, цена Империи, такое бремя белых[45]. И, скажу я вам, как следовать быть править движением, что на углу Хыйд-парка, что на Пыккадылли, – это нагрузка на полный день для белого человека.
Он помолчал, величаво, властно всех озирая со своего пьедестала. Весьма внушительная фигура, все согласились, – с этим простертым жезлом, в непромокаемом этом плаще. Только мороси не хватало, да порхания голубей над его головой, да перелива колоколов Вестминстерского аббатства, собора Святого Павла, чтобы окончательно его превратить в констебля времен Виктории, а публику перенесть в лондонский вечерний туман, в котором потренькивают колокольцы пирожников да морем разливанным катит колокольный викторианский победный звон.
Произошла заминка. Паломники пели, конечно, взад-вперед топчась меж березами, но слов было не разобрать. Публика сидела, ждала.
– Ну-ну-ну, – миссис Линн Джонс осталась не очень довольна, – среди них были такие чудесные люди…
Трудно объяснить почему, но как-то такое ей мнилось, что насмешка метит в ее родителя, а стало быть, и в нее.
