Миссис Суизин гладила свой крестик. Туманно оглядывала пейзаж. Пустилась, было ясно, по волнам своей обычной фантазии: все на свете – едино. Овцы, коровы, трава, деревья, мы сами – всё вместе сливается в единое целое. И при всей какофонии складывается в гармонию – пусть не для нас, но для гигантского, гигантской голове принадлежащего уха. А раз так – она улыбалась блаженно – муки отдельной овцы, коровы и человека необходимы, а значит – она серафически улыбалась золоченому флюгеру вдалеке – нам бы открылось, что все на свете гармония, сумей мы только прислушаться. И мы сумеем. Взгляд ее был устремлен поверх пышного белого облака. Ну, раз эта мысль ее тешит – Айза и Уильям переглянулись с улыбкой – пусть, на здоровье.
Ж-ж-ж, – жужжало в кустах.
– Вы поняли, что она хотела сказать? – Вдруг миссис Суизин вернулась на землю. – Мисс Ла Троб?
Айза, блуждая взглядом, затрясла головой.
– Но то же можно сказать про Шекспира, – сказала миссис Суизин.
– Шекспира и стеклянные гармоники[50], – вставила миссис Манреза. – Господи, каким я из-за вас себя чувствую варваром!
Она повернулась к Джайлзу. Ожидая, что он вступится за наивную прекрасную душу.
– Ерунда какая, – сказал Джайлз.
Жаркие перстни миссис Манрезы метали красные, зеленые стрелы. Он перевел взгляд с них на тетю Люси. С нее на Уильяма Доджа. С него на Айзу. Она взглядом оттолкнула его взгляд. И он стал смотреть вниз, на свои окровавленные белые туфли.
Он говорил (без слов):
– Я дико несчастен.
– Я тоже, – вторил Додж.
– И я, – думала Айза.
Всех их поймали и сунули в клетку, заточили, обязали смотреть эту пьесу. На сцене ничего решительно не происходило. Жужжанье в кустах сводило с ума.
– Вперед, ослик, – пробубнила Айза, – иди… через пустыню… неси свою ношу…
Она почувствовала взгляд Доджа на своих шепчущих губах. Вечно чьи-то холодные глаза ползут по тебе, как зимняя трупная муха! Она их стряхнула.
– И чего они тянут! – выпалила раздраженно.
– «Снова антракт», – прочитал Додж, поглядев в программку.
– А что потом? – спросила Люси.
– «Наше время. Мы сами». – Он прочитал.
– Дай бы бог, чтоб на этом кончилось, – буркнул Джайлз хрипло.
– Вот. А теперь вы себя ведете бякой, – укорила миссис Манреза своего маленького мальчика, своего сурового героя.
Никто не шелохнулся. Сидели, смотрели на пустую сцену, на коров, луга, на пейзаж, и жужжало, жужжало в кустах.
– А какова цель, – Бартоломью вдруг поднялся, – этого мероприятия?
– «Вырученные деньги, – прочитала Айза по слепой машинописи у себя на коленях, – поступят в фонд средств для проведения электричества в церкви».
– Все наши деревенские празднества, – фыркнул мистер Оливер, повернувшись к миссис Манрезе, – кончаются просьбой о деньгах.
– Ну конечно, конечно, – она бормотнула, не одобряя его суровости, и звякнула монетами в бисерной сумочке.
Ничто в Англии не делается задаром, – продолжал старик. Миссис Манреза была не согласна. Может, относительно викторианцев оно и верно, но к нам ведь никак не относится? – Она что, действительно верит в наше бескорыстие? – пытал мистер Оливер.
– Ах, вы моего мужа не знаете! – набычась, вскричало дитя природы.
Поразительная женщина! Можете не сомневаться – прокукует кукушкой, когда час пробьет, замрет, как старая лошадь, когда брякнет звоночек конки. Мистер Оливер ничего не ответил. Миссис Манреза вынула зеркальце и принялась за свое лицо.
Все нервничали. Сколько еще тут торчать? Это жужжанье в кустах. Надсадные взвизги автомобильных рожков с проезжего тракта. И свист деревьев. Да кто мы такие, собственно? Неизвестно. Не викторианцы, нет, и вообще неизвестно кто. Будто, пустые, висим в пустоте, в лимбе. Ж-ж-ж, – жужжало в кустах.
Айза дергалась, смотрела налево, направо через плечо.
бубнила она себе под нос. —
Долго она еще их собирается тут томить? «Наше время. Мы сами». Это они прочитали в программке. Прочитали и дальше: «Вырученные деньги поступят в фонд средств для проведения электричества в церкви». И где она, эта церковь? Ах, вон там. Шпиль виден из-за деревьев.
«Мы сами». Каждый опять уткнулся в программку. Но что она про нас знает? Про елизаветинцев – да, про викторианцев – пожалуй, но про нас, нас самих, как мы тут сидим, сейчас, в июньский день 1939 года? – просто смешно. «Я» на этой сцене – нет, невообразимо. Другой кто-нибудь, ну, почему бы нет… Коббет из Коббс-корнер, майор, старый Бартоломью, миссис Суизин – эти куда ни шло. Но меня ей не раскусить, нет. Зрители нервничали. Смех летел из-за кустов. И ничего решительно не происходило на сцене.
