– И чего она нас тут мурыжит? – возвысил недовольный голос полковник Мэйхью. – Раз время нынешнее, кажется, незачем и переодеваться.
Миссис Мэйхью с ним согласилась. Если, конечно, она не планирует на закуску большой парад. Армия, флот, Юнион Джек, а за ними за всеми – лично миссис Мэйхью так бы распорядилась, будь она режиссером, – за ними за всеми – Церковь. Из картона. Одно окно на восток, и так ярко-ярко освещено, как символ всего, всего… ну, тут еще со временем можно обдумать.
– Вон она там, за березой! – Она шепнула, кивая на мисс Ла Троб.
Мисс Ла Троб там стояла, упершись взглядом в рукопись. «После Викт. – было намечено в рукописи, – попроб. 10 мин. наст. врем. Ласточ., коровы и проч.» Она хотела их, можно сказать, как душем обдать реальностью текущего часа. Но опыт, кажется, не удался. «Реальность им не по зубам, – она бормотала. – А-а-ах, да ну их всех к черту!» Разве влезешь в их шкуру! Разве на публику угодишь! О-о, написать бы пьесу без публики, настоящую пьесу! Но зрители – вот они, тут сидят. И с каждой минутой расслабляют поводок. Номер не прошел. Опыт не удался. Сейчас бы сюда задник, повесить между березами, выгородить коров, ласточек, настоящее время! Но задника нет у нее. И музыку она отменила. Царапая ногтями кору, она костерила публику. Ужас, ужас. Кровь будто капает из башмаков. Смерть, смерть, смерть, помечала она у себя на полях рассудка, когда подвела мечта. Она стояла, смотрела на публику, не в силах рукой шевельнуть.
И вдруг – грянул дождь, ливень как из ведра.
Никто не заметил, как подкатила туча. И вот она – черная, взбухшая, повисла над головами. Лило, лило, лило, лило так, будто все люди на свете расплакались разом. Слезы, слезы, слезы.
– Ох, если б на этом кончились все наши муки! – пробормотала Айза. Глянула вверх, и две тяжелые блямбы ей угодили в лицо. И потекли по щекам, как слезы. Слезы всех, всех, всех – над всеми. Кто-то заслонялся рукой. Там и сям распускались зонтики. Дождь грянул, накрыл все и вся стеной. И – перестал. Дохнуло свежестью, пахнуло землей от травы.
– Вот так-то, – мисс Ла Троб перевела дух, смахивая со щек брызги. Снова природа взяла ее под защиту. Давая представленье под открытым небом, она шла на риск – и риск оправдался. Она взмахнула рукописью. Музыка! До-ре-ми, до-ре-ми. Мелодия проще простого. Но теперь, когда прошел дождь, заговорил другой голос, ничей голос. И голос, который плакал только что над человеческой болью, сказал:
– Ох, если бы на этом кончилась моя жизнь! – бормотала Айза (стараясь не шевелить губами). С каким бы счастьем отдала она этому голосу все, что есть у нее, лишь бы кончились слезы. Изгиб звука, самый простой, может из нее веревки вить. На промокшую землю, на этот алтарь она сложит свою жертву… – Ой, посмотрите! – крикнула она вдруг.
Лестница. И (грубо подмалеванный холст) – стена. И человек, взваливший на спину бак с известкой. Мистер Пейдж, репортер, послюнил карандаш и отметил: «Использовав весьма скромные подручные средства, мисс Ла Троб представила публике Цивилизацию (стену) в руинах, восстанавливаемую (см.: работник с известкой) трудом человека, (см. также: женщина, подносящая кирпичи). Просто, как апельсин. Далее появляется некто черный в курчавом парике, и, опять же, некто, уже кофейного цвета, в серебристом тюрбане, по всей видимости, олицетворяют собой Лигу…»
Взрыв аплодисментов накрыл эту лесть нам самим. Грубую, впрочем. Но мисс Ла Троб приходилось считаться со скудостью средств. Подмалеванный холст говорил, вероятно, о том же, о чем «Таймс» и «Телеграф» сегодня говорили в передовицах. А музыка пела:
И вдруг оборвалась. Изменилась. Вальс, что ли? Знакомая музыка, нет?.. И под нее пляшут ласточки. Кругами, кругами, туда-сюда. То близкие, то дальние. Настоящие ласточки. А деревья, о, деревья важны и строги, как сенаторы на совете, как просторные колонны собора… Они делят на такты музыку, складывают ее, множат, а все текучее оберегают от перетеканья. Ласточки – или это стрижи? – Сриж, обитатель храмовых карнизов[51] – вот, летят, как всегда, всегда летали… И, притулясь к стене, словно предвещают то, что, в сущности, вчера уже предугадывала «Таймс». Дома будут строиться. В каждой квартире будет свой холодильник на обветшалой стене[52]. Человек освободится, посуду будет мыть машина, аэропланы не будут нарушать тишину, все свободны, все станут единым целым…
