Мелодия подсеклась, надломилась, вильнула. Фокстрот, что ли? Джаз? Какой-то ломкий, рваный и странный ритм. И шум, звон, грохот! Ну, при таких куцых средствах, положим, чего же вы ждали? Ох, ну какофония! Взрыды, взбрыки, вздрыги! И конца не видно. Нет, неприятно. Отвратно. Просто обидно, оскорбительно даже. Ерунда какая-то. Очень современно, конечно, тут ничего не скажешь. Да зачем это все? Цель какая? В этой рыси? Прыти? Против рожна переть? Нам нос утереть? Играть с нами в прятки? В жмурки? Ну и наглость у поколения, которому – слава тебе господи! – недолго ходить в «молодых». Молодежь! Строить ничего не умеют, только ломать: на щепу разносить всеми признанное, расщеплять на атомы целое. Трам-тарарам, бух, стук – дятлу впору, насмешливой птице, мотающейся с вяза на сосну.
Смотрите-ка! Вон, из кустов выходят – черт-те кто. Дети? Эльфы? Бесенята? А в руках? Банки? Склянки? Жестянки? Плошки? Ой, держите меня! Стенное зеркало из пасторского дома. А это уж мое – сама ей дала. Мамино. Треснутое. Какая цель? Все, что блестит. Отражать? Показать? Уж не нас ли?
Нас! Нас!
Все ерзали, вертелись, вскакивали. Вспышки, блеск, слепящие, пляшущие лучи. A-а, старый Барт… попался. A-а, Манреза. Чей-то нос… Чья-то юбка… Брюки сами по себе… Лицо, кажется… Мы сами? Но это грубо. Выхватить, выдернуть, не дав времени себя привести… И, главное, вот так, частями… Вот что особенно обидно, досадно и ужасно несправедливо.
Мерцая, играя, сверкая, зеркала клонились, качались, ловили, изобличали. В задних рядах вставали, чтоб получить свое удовольствие. И, тут же попавшись, плюхались на место. Какой кошмар – когда тебя вдруг выставляют на всеобщее обозрение! Даже для стариков, которым давно бы пора, кажется, наплевать на свою наружность… И – силы небесные! Этот блеск, плеск, треск, шум и гам! Коровы и те включились. Обнаглев, они дико хлестали хвостами и, нарушая скромность природы, преступали барьеры, отъединяющие Человека, Хозяина – от Твари. Ой, и собаки туда же. Шум, гам, тарарам, вот они и заявились! Поглядите на них! А этот, афганский-то пес… ой, поглядите на него!
И тут опять, когда стало твориться совсем уже черт-те что, смотрите-ка, по знаку мисс Как-бишь-ее-там, за березой, – или это сами они рванули – из-за кустов явились Королева Бесс, Королева Анна и та девушка с Мэлла, и Век Разума, и Бадж-полисмен. Все явились. И паломники. И влюбленные. И напольные часы. И старик с бородой. Все-все-все. И мало им этого – каждый произносил отрывок из своей роли…
Это стенное зеркало оказалось почти неподъемным. На что уж мускулы у младшего Бонтропа, а больше он был не в состоянии дергать проклятую штуковину. Он и перестал. И остальные тоже – ручные зеркальца, банки, тазы, черепки, осколки и зеркала в витой серебряной оправе – все разом перестали прыгать. И зрители увидели самих себя, ну не целиком, конечно, но в спокойно сидячих позах по крайней мере.
Стрелки часов отметили настоящий миг. Итак – сейчас. Мы сами.
Так вот она что задумала! Выставить на посмешище нас всех, как мы есть, здесь и сейчас! Все ерзали, ежились и вертелись, поднимали руки, возили ногами. Даже Барт, даже Люси отворачивались. Кто пригибался, кто прятал лицо в ладонях – кроме миссис Манрезы, которая, глядя в это зеркало, использовала его как зеркало, вытащила пудреницу, прошлась по носу пуховкой и поправила локон, потревоженный ветерком. – Сногсшибательно! – крикнул старый Бартоломью. Единственная, она, не смущаясь, оставалась собой и, глазом не моргнув, на себя смотрела. И спокойно подводила губы.
Зеркалоносцы опустились на корточки: зловредно, наблюдательно, выжидательно, демонстративно.
«Попались», – хмыкали в задних рядах. «Неуж-то мы будем безответно терпеть это хамство?» – спрашивали в передних. Каждый отворачивался, якобы сообщить – что первое придет на язык – своему соседу. Каждый норовил уклониться чуть-чуть от испытующего, наглого взгляда. Кое-кто порывался уйти.
– Представленье окончено, я так понимаю, – сказал полковник Мэйхью, берясь за шляпу. – Давно пора…
