– Как один из зрителей, – он продолжал (наконец-то понятно заговорил), – я могу предложить мое скромное, ибо я не критик, – он коснулся белых шлюзных врат, замкнувших шею, желтым пальцем, – сужденье. Впрочем, и это смело сказано. Высокоталантливая леди… – Он пошарил глазами. Мисс Ла Троб не обнаружилась. – Говоря всего лишь как один из зрителей, признаюсь, я был озадачен. Для чего, спрашивал я себя, нам показали эти сцены? Со всей возможной краткостью, впрочем. В нашем распоряжении сегодня были весьма умеренные средства. Однако нам показали различные группы. Нам показали, если я не заблуждаюсь, непрестанные усилия. Мало избранных, многие остаются за бортом. Это нам, без сомненья, показали. Но вдобавок – разве не дали нам понять… но не чересчур ли я самонадеян? Нескромен? Не слишком ли много на себя беру? Но мне, по крайней мере, дали понять, что все мы связаны. И каждый – часть целого. Да, это мне открылось, покуда я сидел в рядах и смотрел вместе со всеми вами. Не прозреваю ли я в сэре Джоне, – он на него указал, – викинга былых времен? А в леди Карган – простите, если что напутал – кентерберийскую паломницу? Нам отведены разные роли, но мы все – одно. Впрочем, оставляю вам решать. К тому же, пока шла пьеса, внимание мое бывало отвлекаемо. Быть может, это предусмотрено мыслью режиссера? Но я, мне представляется, постиг, что природа принимает во всем участие. И вправе ль мы, я спрашивал себя, сводить всю жизнь только к нам самим? Не лучше ли принять за данность, что существует Дух, который объемлет, животворит, путеводит и проникает… – Над ним кружили ласточки. В знак подтвержденья? Потом умчались прочь. – Решайте сами. Я здесь не для того, чтоб объяснять. Мне не отведена такая роль. Я говорю лишь как один из публики, один из вас. Я тоже был отражен – в собственном, кстати, зеркале… – Смех. – Последыши, ошметки и обрывки! Конечно, мы должны объединиться?
Но… – «Но» помечало завершенье темы и переход к другой. – … я говорю еще и в ином качестве. Как казначей. В каковом качестве, – он сверился с бумажкой, – я рад возможности вам доложить, что сумма в тридцать шесть фунтов десять шиллингов и восемь пенсов была собрана вследствие сегодняшнего праздника на предназначенную цель: освещение нашей любимой старой церкви.
«Аплодисменты», – рапортовал репортер.
Мистер Стретфилд помолчал. Послушал. Может, слышал дальнюю музыку?
И продолжал:
– Но недостает еще, – он сверился с бумажкой, – ста семидесяти пяти фунтов стерлингов. И каждый, кто наслаждался представлением, имеет еще воз… – Слово преломилось надвое. Грохот его рассек. Двенадцать аэропланов, в безупречномпо строенье, как стая диких уток, летели у них над головой. Вот она – музыка! Публика глаза открыла, публика разинула рты. Грохот стал рокотом. И пролетели аэропланы. – …можность, – продолжал мистер Стретфилд, – внести свою лепту. – Он подал знак. Тотчас в дело пошли кружки для сбора денег, ящички, коробки. Явились из-за укрытия зеркал. Гремела медь. Звенело серебро. Но тут – ах, право, как это досадно! – вылез Алберт-идиот, позвякивая своей копилкой – какой-то оловянной плошкой. Ну как ему, убогому, откажешь? Аж шиллинги бросали. Он хмыкал и гремел, болтал, хихикал. Когда миссис Паркер сделала свой взнос – полкроны, между прочим, – она воззвала к мистеру Стретфилду, чтоб он исторгнул это зло, воспользовавшись силой сана.
Добрый человек смотрел на идиота со снисхожденьем. Вера его вмещает, давал он понять, и этого Алберта. Он тоже, как бы говорил мистер Стретфилд, – часть нас самих. Но не такая часть, которую приятно признавать, – про себя добавила миссис Спрингет, бросая свой шестипенсовик.
Рассматривая идиота, мистер Стретфилд потерял нить, как бы утратил власть над словом. Теребил крест на часовой цепочке. Потом рука его потянулась к брючному карману. Тихонько извлекла маленькую серебряную коробочку. Всем стало ясно, что естественная потребность одолела человеческое естество. Тут слова бессильны.
– А теперь, – начал он опять, лелея на ладони зажигалку, – перехожу к приятнейшей части моего долга, Я предлагаю сообща поблагодарить одареннейшую леди… – Он озирался, выискивая объект, соотносимый с этим определеньем. Такового в поле зрения не оказалось. – Которая, кажется, пожелала остаться неизвестной. – Он помолчал. – Итак… – Он снова помолчал.
Трудный момент. Как завершить? Кого благодарить? Стали болезненно слышны все звуки: свист веток, глотки коров, даже лёт ласточек над самой травой – все стало слышно. Никто, однако, не говорил. Кого винить? Кого благодарить за развлеченье? Неужто некого?
И вот зашуршало за кустами; подготовительный, разгонный скрип. Игла скребла пластинку, ж-ж-ж, потом, попав в бороздку, с раскатом, с трепетом, произвела –
Публика, стоя, смотрела на артистов, те тоже стояли неподвижно – копилки не бренчат, припрятаны зеркала, застыли складки отыгравших роль костюмов.
И замерли ноты.
