А потом мадьяры приняли крещение и начали интегрироваться. Они вводили у себя европейский порядок, законы, культуру и обычаи. Они закрылись в своей Карпатской Котловине и захлопнули ворота. И надели центральноевропейские тапочки. С той поры они сами сделались нескорыми на подъем европейцами, и сами стали защищаться от нападений с востока. И так оно уже и осталось. Уже не на их стрелы жаловалась Европа, а они сами стали жаловаться. "Монгольская стрела пролетела над нашими головами", - плачутся венгры в национальном гимне
Мохи
Я ехал с северо-востока. Именно так, думал я, должны были двигаться мадьяры. Горы заканчивались, и вновь начиналась степь. Они, наверняка, понятия не имели, насколько маленькая. Филигранная. А вот уже за ней расстилается Средиземье: рафинированные, как на те времена, города, замки, дворцы, виллы, цивилизации. Только пока что об этом ничто не говорило. Говоря по чести, в этом месте ничто из вышеперечисленного не обещается и сейчас. Надвигалась ночь, и в степи, то тут, то там, были видны прямые линии огней. А вот тогда все должно было быть темно. Я пытался представить себе их, как они идут. По высохшей степной траве летом; по колено в воде весной, осенью и зимой. Ибо степь, когда напитается водой, превращается в губку. И чтобы ее пройти, необходимо брести. Иногда, точно так же, как через рисовые поля.
Я ехал из Тисавашвари, где хотел побеседовать с бургомистром Эриком Фюлёпом. Фюлёп был связан с Йоббиком, и после выборов появилась информация о том, что он принял на работу для патрулирования города в рамках городских охранных сил членов крайне правой организации Becsület Légiója Egyesület (Ассоциация Легион чести – венг.). Эту организацию возглавляет коллега Фюлёпа, Михай Золтан Орос – крайне правый бургомистр расположенного неподалеку Эрпатака.
Но бургомистра не было. Или же он не хотел разговаривать и приказал говорить, что его нет. Я немного пошатался по городу. Тот особенно крупным не был. Патрулей я тоже не видел. Пахло провинциальной ранней весной и сырым бетоном. Кусты и деревья постепенно начинали зеленеть. На лавках под магазинами сидели клошары в цветастой одежде. Они пили какое-то пиво. Мусора еще носили зимнюю форму, но было заметно, что им в ней жарко. Они расстегнулись, а меховые шапки сдвинули на затылок. Ни о каких боевиках им не было известно. То есть, говорили они, чего-то там слышали, но, как сами утверждали, своими глазами не видели. Ну а помимо того, ничего они не видят, ничего не скажут, потому что на это имеется пресс-атташе. Классика.
Со скуки я оглядел памятник гонведу времен Первой Мировой, который намеревался бить невидимого врага прикладом винтовки, которую держал за ствол, словно дубиной. Тут я вспомнил, что Ференц Мольнар в сообщениях с галицийского фронта Первой войны описывал солдат, которые часто выбирались из окопов на врага и били его саперными лопатками как топорами и прикладами – именно как дубинами. Я обходил памятник по кругу, осторожно переступая через собачьи какашки, и размышлял над тем, откуда же взялось столь частое, как следовало из мемуаров Мольнара, отсутствие соответствия вооружения военным реалиям.
Я нашел цыганский квартал, жители которого, в рамках общественных работ шастали по улицам в желтых жилетах и с метлами. Этот квартал не выглядел так уж паршиво, как способны иногда выглядеть цыганские кварталы. Например, кварталы в Озде или Луник IX в Кошицах. Или же, когда идти в сторону озера из центра Бабадаг.
Я остановился возле небольшой группки детворы, они рассказывали, перескакивая с немецкого на английский, что ужас, что националисты творят на улицах все, что хотят, что ежеминутно в эфир идут слухи о том, будто бы у ромов станут отбирать детей и передавать службам социальной опеки. Я возвратился в центр. Еще немного покрутился по городку, печальному, но уже размерзающемуся, сел в машину и поехал дальше, на Мишкольц.
