Еще чуть дальше были швейные мастерские. Именно здесь появлялись все те поддельные тренировочные костюмы, блузки, блузочки и джинсы, заваливающие рынки восточной и юго-восточной Европы. Обувь фальшивых мировых марок, поддельные "найк", "адидас", "рибок" – все это можно было купить здесь, прямо у источника, и все здесь на этом крутились. На одной из улочек начались вывески на русском языке. Русские и украинские девушки курили перед складами, куда за оптовым товаром приезжали их земляки, затем везли в Одессу, Ростов, Таганрог – и дальше, на континент. В степь широкую, которую даже соколиным взором не измерить. А после все это носили ребята и девчата модернистских пост-советских жилых кварталов, либо рассыпающихся, либо возвращенных к жизни, в центрах городов, в пивных, магазинах и
Голубая Мечеть была копией Айя Софии. Точно так же, как и мечеть Сулеймана и, в какой-то степени, мечеть Нуруосманийе. Ну и другие мечети. Я снимал обувь и входил под громадные куполы. Садился на мягком ковре и бесконечно мог глядеть на молящихся. На их повторяющиеся, успокаивающие движения: подняться, наклониться, опуститься на колени, поклониться. Я пялился на все это, как можно пялиться в воду или в огонь.
По всему городу торговцы торговали портретами Ататюрка, реформатора, который отделил ислам от политики и вестернизировал страну. Его профиль, рисованный противниками Эрдогана, появлялся на стенах. Борода, нос, глаз, кустистая бровь – и Ататюрк как нарисованный. Дело в том, что Эрдоган тоже ссылался на Ататюрка, но все знали, что это троллинг и ничего больше. Ну да, изображениями Ататюрка торговали по всему городу, повсюду висели картинки с его лицом, глядящим на город суровыми глазами довоенного кинодемона, но было известно, что это уже конец. Наследие Ататюрка в Турции всегда берегла армия, а вот армию Эрдоган как раз брал под себя. Если же речь идет про ислам, то президент Турции любит повторять сентенцию о том, что для турок мечети – это их казармы, купола мечетей – их шлемами, а минареты – штыками. И следует признать, что получить минаретом в живот, радости будет мало.
По другой стороне Босфора, в мечети неподалеку от пристани, тоже торговали Ататюрком, но дети спрашивали, действительно ли мы не верим в Магомета и Аллаха. Они попросту не могли этого понять. Наверняка, точно так же, как и я в их возрасте, в католической, отрезанной от мира и тонущей в собственных испарениях Польше восьмидесятых годов мог бы не понимать, что кто-то не верит в то, о чем каждое воскресенье говорят в костеле.
Айя София, храм-легенда, который после завоевания Константинополя турками был превращен в мечеть, теперь стал музеем, но, время от времени, возвращалась идея о том, чтобы обратить его в мечеть еще раз. Я ходил под ее гигантским куполом, построенным ради того, чтобы бросать верующего на колени, и чувствовал себя словно внутри космического корабля из баек Эриха фон Дёникена. Я представлял себе ту самую резню, когда горожане забежали сюда, чтобы укрыться от турок. После прорыва стены Константинополя, после того, как гигант Хасан первым перебрался через развалины и сеял вокруг себя разрушение и смерть, после того, как умер базилевс Константин, истерзанный настолько, что его можно было узнать исключительно по багряной обуви; после того, как турки разбежались по всему городу, который они осаждали столь давно, и о котором мечтали, с тех пор как увидели его очертания над Босфором. Сюда, в святилище, в Айя Софию, в последнюю гавань, вбежали перепуганные жители в поисках спасения перед турецкой саблей. А турки вбежали сюда же вслед за горожанами и перебили их под пустыми взглядами Иисусов, Марий, императоров и святых. Каменный пол был скользким от крови и парящих внутренностей.
