Так или иначе, американской стороне приходится констатировать провал своей политики в отношении Багдада. Тот же Скоукрофт признает: «Наш подход к предотвращению конфликта – предупреждать против воинственного поведения, давать понять, что не оставим своих друзей, но продолжать предлагать добрые отношения в обмен за хорошее поведение – потерпел провал».37 Смягчающее для Вашингтона обстоятельство Скоукрофт видит в позиции арабских друзей США, выступавших в период назревания кризиса против активного американского вмешательства и отдававшим предпочтение внутриарабской дипломатии.
Джордж Буш, со своей стороны, берет под защиту Гласпи, считая, судя по всему, ее действия вполне адекватными. Это и понятно, поскольку сам Буш не предполагал, что Ирак замышляет широкомасштабную агрессию. Он пишет: «Мне не верилось, что Саддам вторгнется. Какое-то время я думал или надеялся, что его действие направлено на то, чтобы посильнее надавить на Кувейт, заставить урегулировать споры и что, сделав это, он уйдет».38 «У нас не было ясности в отношении целей Саддама», говорится в книге Буша и Скоукрофта.39
Быстроту и резкость разворота Вашингтона – от политики «наведения мостов», заигрывания и умиротворения к жесткому противостоянию можно объяснить, во-первых, тем, что неожиданным захватом всего Кувейта Багдад радикально изменил для США ситуацию в неприемлемом для них направлении. Вторая причина, почему США переориетировались на конфронтацию с Ираком, состоит, как я полагаю, в том, что сразу отпали доводы, которые до этого побуждали Вашингтон закрывать или полузакрывать глаза на иракские программы обретения оружия массового уничтожения. Возникла удобная возможность разом покончить с этой быстронараставшей опасностью – возможность, созданная к тому же самим Багдадом. Отсюда берет исток разработка военной операции МНС как с самого начала ориентированной на нанесение Ираку крупного поражения. Отсюда же и установка, которую Буш изложил Горбачеву еще в Хельсинки, на введение для Ирака военных ограничений при окончательном урегулировании. Если вариант нанесения сильного удара по Ираку в течение какого-то времени еще оставался опцией и допускался мирный исход, то установка на военные ограничения для Ирака сохраняла силу при любом развитии событий, то есть и при мирном, и при военном варианте решения конфликта.
В логике действий администрации Буша здесь отказать нельзя. За что ее вполне обоснованно можно и должно критиковать, так это за то, что она не использовала, как надо, уникальное положение, в котором оказалась, когда Саддам Хусейн в беседе с Гласпи весьма прозрачно обрисовал свои возможные намерения. Такой доверительной беседы, таких откровений иракский руководитель не удостоил больше никого.
* * *
Сказанное о США и Ираке в принципе справедливо и для оценки отношений Ирака с другими ведущими индустриально развитыми странами. В Западной Европе, где разведка и служба политического анализа поставлены, как известно, неплохо, с Багдада давно уже не спускали глаз. К режиму С. Хусейна там не питали симпатий и доверия, но само положение Ирака как крупного и важного государства региона предполагало необходимость работы с его руководством. К этому подталкивали и конкретные экономические интересы, включая поставки оружия, промышленного оборудования, технологий и продовольствия. Устойчивый дрейф Багдада в сторону Запада казался многообещающим, а потому настораживающие моменты (усиленное перевооружение, стремление приобрести средства массового поражения и их доставки, заявка на общеарабское лидерство и т.п.) регистрировались, накапливались, но пока не становились определяющими в подходе. Особую активность на иракском направлении проявляли Франция и Германия.
В свою очередь Багдад тоже оказывал им повышенное внимание, прежде всего Франции, культивируя с ней особые связи, причем не без успеха. Например, министр обороны Франции Шевенман был одним из учредителей общества дружбы с Ираком и ярым поборником франко-иракского сближения. Миттеран расстался с ним лишь перед самым началом военных действий коалиции, поскольку дальше его уже просто нельзя было держать на этом посту ввиду его проиракской линии.
Вполне вероятно, что Багдад переоценил свое значение для западной Европы, как это он сделал применительно к США. И те же мотивы, что и американцев, побудили Западную Европу и Японию с самого начала занять жесткую позицию в отношении захвата Кувейта.
Московский азимут
А теперь о Советском Союзе. Хотя между СССР и Ираком существовали своего рода особые отношения, а положения Договора 1972 года о дружбе и сотрудничестве предусматривали процедуру консультаций, в Багдаде, надо думать, исходили из того, что заикнись они о своих планах в отношении Кувейта, и из Москвы раздастся четкое нет. И в этом предположении они были совершенно правы, поэтому свои планы Багдад держал от Москвы в полном секрете.
