Миф и его смысл полностью

Но затем вы начинаете примерять на себя все архаичные социологические проблемы Востока. И ничего не получается. Вы начинаете одеваться как японец или индус. Вы разрушаете себя, вырываете себя с корнем. Вы не воспринимаете восточную мораль с точки зрения своего состояния – вы пытаетесь изменить свое состояние, и это не срабатывает. Вернее, это срабатывает лишь иногда и только у самых искушенных – у тех, кто досконально усвоил восточный материал и понимает, как в него погрузиться. Если такие люди хотят продолжать практику в буддийских монастырях, они точно знают, зачем им это нужно. Но это случается крайне редко.

Можно ли отыскать такой же подход в нашем привычном мире?

Его можно найти в мистицизме – пообщаться с мистиками, которые читают символические формы символически. Мистики отличаются от теологов, толкующих слова Священного Писания так, как будто они относятся к сверхъестественным фактам.

В христианской традиции много мистиков, только мы о них почти ничего не знаем, хотя время от времени сталкиваемся с ними. Мистиком был Мейстер Экхарт. И Томас Мертон. И Данте. И Дионисий Ареопагит. Иоанн Креста колебался: он то прорывался вперед, то пятился назад.

Мне кажется, для Джеймса Джойса характерно символическое сочетание мистического и феноменального, повседневного. Томас Манн также отразил это в своих произведениях, хотя и не так глубоко, как Джойс.

Все это прекрасно объясняет Шопенгауэр. Именно Шопенгауэру, Ницше, Гёте и другим представителям немецкого романтизма лучше всего удалось увязать друг с другом западную и восточную позиции.

Вас часто называют юнгианцем.

Нет, я не юнгианец. Я скорее последователь Шопенгауэра.

Шопенгауэра?

Да, мне близки Шопенгауэр и Ницше.

Почему?

Все началось с увлечения Освальдом Шпенглером[41]. Именно он помог мне по-настоящему проникнуться историей. Его книга «Закат Западного мира»[42] была посвящена не только падению Германии после Первой мировой войны. Там описывались и положительные моменты. С точки зрения шпенглеровского цикла сейчас мы проходим период Пунических войн и возвышения Рима. Эти события снова разворачиваются у нас перед глазами. Эпоха цезарей еще не началась, но она приближается.

Как говорил сам Шпенглер, все, что ему известно, он узнал от Ницше и Гете. Вы открываете труды Ницше и обнаруживаете, что не можете их читать, пока не прочтете Шопенгауэра. Вы открываете труды Шопенгауэра и обнаруживаете, что не можете их читать, пока не прочтете Канта. И только после этого вы узнаете обо всем, что связано с Германией – и с мифологией. На мой взгляд, начинать надо с «Критики чистого разума» Иммануила Канта и его утверждения о том, что познание начинается с чувственного восприятия. В его трансцендентальной эстетике опытное познание происходит через время и пространство, а продолжая рассуждать об этом, мы задействуем категории мышления: «бытие» и «небытие», «здесь» и «там», «я» и «ты» и так далее. Мы связаны этими категориями.

Англичане придерживаются традиционной недвусмысленной позиции: все сущее есть tabula rasa – «чистый лист» и всего в шаге от этого находится Бог, который считается фактом. Англосаксы испытывают больше трудностей с пониманием мифологии, чем немцы. Они так и не смогли по-настоящему осмыслить вывод Канта о том, что весь наш опыт обусловлен эстетическими формами времени и пространства. Разум – это не чистый лист.

Примерно в 1800 году появились первые переводы индийских философских текстов. Шопенгауэр прочитал единственный на тот момент перевод «Упанишад» (это был перевод Дюперрона[43] на латынь с персидского перевода с санскрита; Дюперрон вступил во французскую армию и отправился в Индию, чтобы сражаться с англичанами; там ему в руки попали материалы о зороастризме и ранние «Упанишады»; вернувшись на родину, он привез их с собой).

Шопенгауэр был первым, кто осознал, что индийская идея майи в точности соответствует представлениям Канта. В труде «Мир как воля и представление» он впервые упомянул о взаимосвязи времени, пространства и причинности (все это – майя). Опираясь на эту идею, Ницше рассматривает и развивает в своих теориях исключительно положительную сторону возможностей. Получается, что эта взаимосвязь может осуществляться как в совершенно понятных западных категориях, так и в восточных.

Что роднит выводы этих западных философов с восточной мыслью?

Осознание изречения «тат твам аси» – «ты есть то». И того, что ты все время «там»! Это отражено в идеале бодхисаттвы, воплощенном в прекрасной фразе «радостное участие в скорбях мира». Лишь добровольно испытывая скорби, можно отстраниться и освободиться от них. Это в высшей степени позитивное мышление, свойственное Ницше.