Не это ли имеет в виду Ницше, когда говорит о взаимодействии аполлонической и дионисийской традиций в греческой культуре?
Аполлон – повелитель конкретных форм в мире света, он олицетворяет индивидуализированные очарование и восторг. Дионис – повелитель времени, которое течет, разрушая привычные формы и порождая новые. Происходит взрыв! Ницше считает, что человеку следует распознать дионисийское начало в своей жизни. Если в вас нет дионисийского начала, наряду с аполлоническим пониманием индивидуальности, в вас нет динамики, нет энергии. Это своего рода двойное зрение, позволяющее видеть, распознавать и утверждать двойственность. Главное –
Ницше прославляет способность объединять эти две силы и сохранять баланс. Он противопоставляет это некоторым восточным течениям, где апполоническое начало отходит на второй план и делается слишком большой акцент на дионисийском: на радости и упоении разрушением как таковым, без малейшей заботы о том, к чему это приведет.
Какую основную мысль вы вынесли из трудов Шопенгауэра и Ницше?
Человек – это сознание, которое наполняет все сущее, а не уникальный исторический персонаж.
Есть феноменальный порядок фактов и связанная с ним проблема благоразумия и счастливой жизни. Но, толкуя факты по отношению к себе, к тому, кто вы есть и что из себя представляете, вы ставите во главу угла цель, намерение и дисциплину. Главный вопрос заключается в следующем: «Кто я такой? Являюсь ли я конкретным телом – проводником сознания, – или я и есть сознание?»
Приходя к тому, что верно последнее, вы становитесь единым целым с высшим сознанием, которое наполняет все сущее.
Получается, Ницше помогает понять символизм?
Гёте сказал: «Все преходящее – лишь намек на что-то еще». А Ницше к этому добавил: «Все вечное – это всего лишь символ».
Оказывали ли идеи Ницше влияние на художественную литературу?
Ницше оказал мощное влияние на творчество Томаса Манна. В самом значительном его произведении – романе «Волшебная гора» – есть сцена, в которой главный герой Ганс Касторп пытается решить проблему вселенского добра и зла. Он отправляется кататься на лыжах, очень устает, засыпает прямо в снегу и видит сон о благородном и прекрасном мире древних греков. Затем он чувствует, что кто-то заглядывает ему через плечо, оборачивается и видит ведьму, разрывающую на части ребенка. Касторп делает вывод, что именно познание глубинного аспекта жизни – сочетания аполлонического света и дионисийской тьмы – оправдывает нужду цивилизации в красоте и благопристойности: следует принять обе стороны, но выбрать свет.
Когда я готовил лекции о Манне, мне показалось, что об этом уже писал Ницше. Я пролистал его «Рождение трагедии» и в самом последнем абзаце нашел точно такой же образ.
У меня была подруга, которая хорошо знала Томаса Манна, и я решил поговорить с ней об этом. Я спросил: «Осознавал ли Манн, что он процитировал Ницше много лет спустя после того, как в юности прочел его труды?» И она ответила: «Я спрошу Томми, когда увижу его в следующий раз». Позже она рассказала: «Заговорив с ним на эту тему, я словно ударила его в солнечное сплетение». Томас Манн написал те строки,
Могло ли это быть простым совпадением? Или, если выражаться терминами Юнга, параллелизмом – спонтанным отдельным притоком материала из бессознательного, из сферы духовного?
Нет, это не параллелизм. Это то, что называют криптомнезией. Такое иногда встречается в литературе, и кульминационные выводы Манна, которые, как оказалось, он почерпнул в молодости у Ницше, – самый яркий тому пример. Конечно, и Ницше, и Манн с молоком матери впитали философию немецкого романтизма, но Манн часто писал в различных эссе, что Ницше оказал огромное влияние на его творчество – и это проявилось в его лучшем романе.
«Улисс» Джеймса Джойса вышел двумя годами ранее «Волшебной горы». Обе книги были написаны во время Первой мировой войны. В этих на первый взгляд натуралистических романах ясно прослеживается мифологический подтекст (раньше такого в литературе не встречалось). Название «Волшебная гора» указывает на мифическую подоплеку (волшебная гора – это
