Я не думаю, что Томас Манн до конца оправился от пережитого. Ненависть к гитлеровской Германии уничтожила ту восхитительную пластичную иронию и мотив сострадания, которыми отличались его ранние работы. По той же причине я не смог закончить его следующий крупный роман «Доктор Фаустус», который так много для него значил. Я прочитал примерно две трети книги и подумал: «Зачем я себя мучаю? К чему все это?» Его поздние произведения пронизаны осуждением и презрением, там нет ни иронии, ни игры, присущих его ранним сочинениям. По крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление.
Неужели вы не нашли ничего ценного в заключительном романе тетралогии – «Иосиф-кормилец»?
О, кое-что было! Между Иосифом и фараоном сложились весьма тонкие личные отношения. Но все это казалось чересчур сдержанным по сравнению с «Юным Иосифом» и «Иосифом в Египте». Даже стиль изложения Манна утратил остроту.
Верно ли, что Манн и Джойс первыми ввели в свои повествования мифические темы?
В 1930-е годы миф начал проникать в литературу, а также в изобразительное искусство сюрреалистов. Швейцарский издатель Альберт Скира основал замечательный журнал «Минотавр» (
Когда мы рассуждаем о таких творческих личностях, как Манн, Джойс и Пикассо, возникает важный вопрос. Зачем эти люди посвятили себя изучению волновавших их проблем, если эти проблемы были настолько глубоки, что полностью их разрушали? Это парадокс жизни и искусства: убивает ли искусство жизнь или поддерживает и питает ее?
Почему в вашей работе так много внимания уделяется значению мифологических символов для психологии индивидуума?
Когда я преподавал в Университете Сары Лоуренс, именно мои студентки заставили меня задуматься об этом аспекте мифологии. Я считаю, что женщины обладают гораздо более сильным интуитивным пониманием жизненных процессов, чем мужчины. Когда в этот университет стали поступать юноши, я заметил, что их интересуют те же исторические вопросы, которые занимали меня на протяжении многих лет. Но именно благодаря общению с девушками я оставался на психологической волне и написал «Тысячеликого героя».
Я, конечно, знаю, что причина, по которой мои книги читают, как-то связана с тем, что в них затрагивается тема психологического значения мифологических символов. На это следует обратить внимание, откликнуться – нужно открыться этому и принять как руководство к расширению духовных горизонтов.
Психология как путь к духовному?
Как бы вы определили духовность в противовес религии?
Я бы сказал, что духовность – это признание общности человечества в различных жизненных ситуациях на протяжении всей истории, а также чувство сопричастности и прежде всего сострадания к своим собратьям. Такая сплоченность характерна для птиц, пчел и для самой природы. В этом случае человек осознает, что он функционирует в определенной среде, руководствуясь собственными интересами, причем личный интерес включает в себя и интересы всего сообщества.
Психологам следует задаться вопросом, почему у нас продолжают возникать одни и те же архетипические элементарные идеи. Их корни находятся гораздо глубже уровня сознательного намерения и интерпретации.
Являются ли эти элементарные идеи проявлением структуры бессознательного, существующей вне поля времени, или они развиваются в диалектике с культурными и историческими событиями?
Это прекрасный вопрос. Элементарные идеи заложены в нашей душе. Я подходил к их изучению с точки зрения психологии. Лучше всего в решении этой задачи помогает Карл Юнг, взявший элементарные идеи Бастиана и назвавший их «архетипами бессознательного».
