Смотреть можно было только в перископ, плюс-минус 7 градусов, поэтому надо было этот корабль потерять, развернуться боковым иллюминатором, снова найти, притормозить, а потом снова на него разворачиваться. …сближение было настолько сложным, с большими угловыми скоростями, а возможность взаимного ориентирования была настолько примитивной… Мы вынуждены были ниточки оторвать от бортжурнала, которыми прикреплялся карандаш, нашли кусочки пластыря и на большом иллюминаторе обозначили линию, по которой я надеялся потом развернуть корабль относительно этой точки, чтобы она шла вдоль вот этой веревочки, чтобы можно было включить двигатель и притормозить. …Мы даже не предусматривали тренировок для такого варианта сближения. Мне приходилось уже самому думать в корабле… направить Елисеева в орбитальный отсек, там виднее все, самому сидеть здесь. Он мне команды подавал, крути сюда, крути туда, а я вслепую крутил. Это было сложно. …технически это было невыполнимо в тот момент526.
Позже Каманин с горечью написал в своем дневнике: «Все [на „Союзе“] строится на предположении безукоризненной работы автоматики, и при ее отказе космонавты остаются без надежных средств управления»527. Однако ответственность за невыполненное задание была возложена на космонавтов528. Впоследствии Черток признал вину конструкторов, которые переоценили человеческие возможности и не обеспечили адекватную наземную подготовку к ситуации отказа системы автоматического сближения529.
Нормы, регулирующие деятельность космонавта, включают в себя не только технический протокол взаимодействия с бортовым оборудованием, но и социальный протокол подчинения руководству на Земле. Трудности взаимодействия не ограничивались отношениями человека и машины. Реальная проблема заключалась не столько в разделении функций между человеком и машиной, сколько в разделении власти между человеком на борту и человеком на Земле.
Черток признавал, что, по мере того как усложняется космическая техника, роль человека-оператора должна возрастать, но полагал, что речь при этом идет не об одном пилоте, а обо всех участниках процесса: «И здесь на помощь приходит человек, причем не один, а целые коллективы людей»530, включая диспетчеров полета и специалистов наземного центра управления. Реальное управление полетом оставалось в руках инженеров: либо через разработанные ими автоматические системы, либо через регламентацию деятельности космонавтов.
Управление полетами было организовано довольно сложно. Наземное управление первыми пилотируемыми полетами осуществлялось членами специальной Государственной комиссии, заседавшей на космодроме Байконур. Они получали информацию из военных командных центров в Москве, которые, в свою очередь, собирали ее через сеть военных станций слежения. В 1966 году на базе одной из таких станций, расположенной в Крыму, в Евпатории, был создан Центр управления космическими полетами, выполнявший эту функцию до 1975 года. Деятельность Центра координировалось базирующейся в Евпатории Главной оперативной группой управления (ГОГУ), куда входили представители военных, конструкторских бюро и заводов, а также члены Академии наук СССР. Группа руководила тремя сменами диспетчеров полетов и несколькими группами технических специалистов. Государственная комиссия, которая назначалась советским правительством отдельно для каждого полета, сохраняла за собой общий контроль, но теперь она полагалась в своих решениях на рекомендации Главной оперативной группы531.
