Михаил Горбачев: «Главное — нАчать» полностью

Все это не так критично, если общая картина статична, как было при Брежневе, когда время как бы не существовало, но становится драматично в периоды ускорения. Кто-то отстал, кто-то забежал вперед, а другой в это время побежал назад, кто-то отлетел вбок, а заменить его некем. Надо маневрировать и тасовать «состав», кого-то подтягивать, кого-то опасаться, с кем-то искать компромисс, а от кого-то избавляться: это жесткая игра уже в силу того, что каждый игрок движется в своем темпе, по своей траектории и может иной раз выкинуть что-то совсем неожиданное. Вот как сформулировал это сам Горбачев в книге 2006 года: «Мои товарищи, с которыми мы искренне, сплоченно и единодушно инициировали перестройку и прошли вместе первые ее шаги, — каждый из них имеет свой предел» (выделено Горбачевым).

Здесь Горбачев как будто пытается жестом остановить бешеную карусель съезда, но это уже не под силу никому

25 мая — 9 июня 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Между тем новое мышление, о котором толкует Горбачев, это не просто новые мысли, которые сравнительно легко изложить. Это переход на другую ступень, а иногда и через пару ступеней и куда-то вбок: от Ленина, которому Горбачев старался хранить верность до последнего и который уже только связывал ему руки, к Плеханову и Бухарину, к «еврокоммунизму» друзей-итальянцев, от сталинской модели несостоявшегося советского коммунизма к реализованной во многих странах Запада социал-демократии.

Апостолы, ставшие свидетелями преображения Христа, были ослеплены, сбиты с толку и предлагали какую-то ерунду: давай, мол, сделаем три кущи и останемся тут, на горе. Горбачев, совершив свой очередной качественный скачок через две ступеньки вбок, тоже оказывается похож на пророка, в одиночестве взошедшего на гору и теперь несущего полученные там скрижали вниз — кому? Кто его сейчас тут поймет?

Он и сам еще не огляделся, не разобрался, не искушение ли это, не западня ли от дьявола, который тоже всегда тут как тут. Горбачев пытается объяснить, что он понял на новом уровне, но он и сам еще не вполне понял, что понял. Его невнятное многословие, которое за ним начинают замечать в 1988–1989 годах, этим в том числе и объясняется: с высоты своей новой ступени он пытается объяснить себя тем, кто отстал и понять его еще не может. Между тем «колесо смеха» вращается все быстрей, раскидывая участников аттракциона в стороны — чем быстрее оно вертится, тем длиннее и невнятней приходится ему говорить.

У древних греков было два разных слова для обозначения времени и два персонифицирующих их божества: Хронос и Кайрос. Если первый нам хорошо знаком и олицетворяет календарное, обычно текущее время, то «кайрос» — это время свершения, благоприятного мига, который сложно уловить, но, если удача поймана, «кайрос» каким-то образом растягивается и не совпадает с хроносом по тому содержанию, которое успевает в себя вместить. Это некогда заметить, обходя пороги и водовороты времени «кайрос», однако, выбравшись на берег там, где течение вновь становится спокойном, мы бываем поражены числом и важностью, а часто и неожиданностью тех изменений, которые успели породить водовороты и водопады во времени «кайрос».

Прежние готовые рецепты тут больше не годятся. Талант политика, опирающегося больше на интуицию, чем на систематизированное «знание», заключается в том, чтобы угадать момент, когда надо оттолкнуться шестом или загрести веслом, то есть принять и быстро реализовать решение, в правильности которого еще надо успеть убедить других (или их принудить).

Хронос — время устойчивых структур, задающих рамки любых действий. Во времени «кайрос» возрастает роль акторов, но не ослабевает и значение структур, которые приобретают здесь отчетливый характер препятствий. Структуры ограничивают акторов как будто даже с большей определенностью (подобно порогам на сложном участке течения реки), но вместе с тем за акторами остается выбор: как именно проскочить между Сциллой и Харибдой (если это еще удастся) — а вместе с ним и ответственность. Само собой, во времени «кайрос» резко возрастает и цена ошибки.