Она молча встала и медленно пошла вслед за ним в сторону лифта.
В лифте никого не было, он не смог сдержаться, терял разум, причинял ей боль, сжимая в крепких руках. Она на несколько мгновений закрыла глаза, Валентин с силой схватил её за волосы. Таким она ещё не знала его.
В эту ночь он отдавал себя целиком, любил и ненавидел! В его ласках присутствовали нежность, грусть, страсть, отчаянье. И они попеременно брали власть над ним. В нём поселилась обречённость, точно он стоял на краю пропасти, не в силах отдаться ей. Может, всё намного проще, чем он думает, и надо лишь набраться терпения? Что с ним произойдёт, когда он увидит детей, когда ощутит их тепло и беззащитность? Всё остальное станет неважным и он найдёт основания окончательно простить Александру? А что будет с Ольгой? Она доверилась ему и сейчас полностью в его власти. Отказаться от неё невыносимо – вернее, от её любви и преданности. Валентина ещё никто не любил с такой отстранённостью от всего, что не связано с ним. Так он любил Сашку, а теперь так любят его. Не это ли высшее счастье? Больше всего не хотелось отплатить болью и разочарованием женщине, столь искренней и желанной. Любовь к Александре походила на маниакальную привязанность, к Ольге он испытывал неукротимое желание, то, чего ему не приходилось в полной мере испытывать ни к одной женщине. Она точно была создана для него, и он порой сожалел, что они не встретились раньше. Потом он вспоминал Сашу и вновь терялся в своих мыслях и рассуждениях. Это была самая длинная ночь в его жизни. Он не спал сам и не давал спать Ольге. Как только крепко смыкались глаза, он пробуждался и снова искал с ней близости, не в силах насытиться.
– Ты любишь меня? – шептали его губы.
– Очень! Безумно люблю! – обессиленно шептала она в ответ.
Утром позавтракали. Он стал молча собираться – она не задала ему ни одного вопроса, не зная, когда увидит снова. Ольга не решалась сесть в машину и попросила Валентина стрельнуть у прохожих сигарету. Ей нестерпимо захотелось курить. Последний раз она курила, когда шёл бракоразводный процесс с мужем, потом бросила раз и, как казалось, навсегда. Затянулась. Крепкий дым от сигареты обжёг горло, и она раскашлялась. Валя наконец улыбнулся и нежно похлопал её по плечу. У Ольги скривились губы, и она отвернулась.
– Прошу тебя, только не плачь… Я не вынесу этого.
Саша легла в клинику заранее, врачи поняли: у русской начинаются депрессия и тревога. У неё кончились силы, и она честно призналась врачу, что панически боится операции, перестала совсем спать и опять появились неприятные приступы удушья.
– Ну что вы, милочка, так нервничаете? Поверьте, всё пройдёт лучшим образом, не вы первая, уснёте и проснётесь! – успокаивал добродушный Айболит. Правда, Сашино душевное состояние его волновало, и он не знал, ставить ли её в известность о приезде мужа.
В Александре чувствовалась какая-то тайна, и он толком не понимал её странных отношений с мужем, во всяком случае, он с такими не встречался: «Русские… Кто их поймёт!»
Ему вспомнилось выражение «широкая русская душа» – что это значит, он не знал. Наверное, что-то изрядно особенное, не поддающееся анализу.
Валентин бродил по дому, везде ощущалось присутствие Саши: и дюжина пакетов с леденцами, которые были разбросаны по всей квартире, и вытянутые футболки, валявшиеся где попало, и даже чашка с недопитым чаем и кусочками печенья на столе.
Он вопросительно взглянул на домработницу, та стала сбивчиво оправдываться, что не виновата: мадам Александра велела ничего трогать до того, как родит, это какая-то плохая русская примета, в которых она, sorry, ничего не смыслит.
В одной из комнат наверху – скорее всего, это была её мастерская – он увидел много холстов, законченных и только начатых. На полу валялись бесконечные эскизы, наброски, на столе – ворох красок. Вспомнил: врач неоднократно ему говорил о её увлечении, а он даже не придал этому значения.
Он всматривался в дивные, размытые образы неведомых существ, похожих на людей, и вздрагивал от ужаса. Что же должно твориться в душе, раз она вложила в свои работы столько тоски и страдания! Казалось, он чувствует не только её, но и себя в этом безумии.
Накатила дикая усталость. Он, как во сне, дошёл до спальни, кровать была не убрана; скинул пиджак и лёг на спину, потом уткнулся в подушку и узнал Сашин запах. Он совсем его не забыл – ему хотелось плакать, как маленькому, и чтобы тёплые руки Алевтины гладили по русым волосам и дали ему силы и возможность забыться.
Саша не смогла заснуть, промучилась в полудрёме, даже волшебная микстура не помогла, но она была рада – вдруг приснится страшный вещий сон и совсем парализует её волю.
Утром она тихо шлёпала по палате взад-вперёд в своих больших не по размеру тапочках, то и дело останавливалась у дверей с замиранием сердца: вот-вот за ней придут, сестра уже измерила давление, сделала кардиограмму.
– Ну что, дорогая, сейчас поедем! Всё хорошо! Малышам стало тесно, они на волю просятся! – рассмеялся доктор. – А что ты там спрятала в кулаке? Ну-ка показывай!..