— В нашей жизни все изменилось в тридцать девятом, после плавного перехода Чехии под германский протекторат. Мы даже не сразу поняли, что от нашей страны мало что осталось, всю ее растащили Германия, Венгрия и Польша. А поняв, люди, простые чехи, попытались протестовать. Вышли на митинг, безоружные против вооруженных солдат… Мой отец говорил, что по безоружным они стрелять не будут, пошел на протестный митинг. Мы тогда еще не знали, что такое фашисты. Демонстрантов расстреляли, было много убитых, в том числе и папа…
Девушка на минуту замолчала, глядя поверх головы Софьи в стену, потом, глубоко вздохнув, продолжила:
— Мы с мамой остались одни. Работы нет, жить не на что. Найти постоянный заработок не удавалось. Мы голодали. Высшую школу прикладного искусства, в которой я училась, закрыли. Студентов, и вообще, молодежь начали угонять в Германию, на работу. Кто-то попал на шахты в Силезию, кто-то на военные заводы. Сулили хорошие заработки, но те, кто уехал, писали, что условия ужасные, работают, как рабы. Работа самая тяжелая, долго не протянешь, отношение, как к людям второго сорта… И тогда мы с мамой придумали, как мне избежать этой участи. Я решила сама поехать в Германию на заработки, самостоятельно найти себе работу. Все получилось. Устроилась горничной в приличную мюнхенскую семью. Хозяева ко мне относились хорошо, не обижали, платили вовремя, кормили. Так что у меня получалось отправлять большую часть денег маме, в Прагу.
У моих работодателей было два сына и дочь. Старший сын попал на восточный фронт, второму повезло больше, он служил во Франции…По-моему, даже в самом Париже… Но недолго. В сорок третьем его тоже отправили на восток. Ох, родители переживали! Он заехал навестить их на денек. И в числе других подарков, привез для сестры несколько довоенных журналов мод. Я как глянула!… Минуточку…
Кристина вышла и через несколько секунд вернулась с потрепанным журналом, на развороте которого красовалась фотография Софьи в одной из ее шляпок. Фото, очень удачное, было сделано Марком незадолго до войны. Там же была небольшая рекламная статья о модном салоне мадам Осинсуа.
— Вот! Я вас узнала. Вы мало изменились за прошедшие годы. И имя, фамилия… Я маме написала. Мы обе были так рады, что вы нашлись, что у вас все хорошо! Мы часто вас вспоминали. Мама очень переживала, что обидела вас. Хотела прощения попросить… Ей так не хватало вашей дружбы…
— Мне тоже…
Софья рассказала, как стояла перед их домом в надежде хоть издали увидеть Глашу с Кристиной или хотя бы их силуэты в освещенном окне.
— Я не держу обиды в душе ни на твою маму, ни тем более на тебя. Все это было больно, несправедливо, но… понимаю, что у нее не было другого выбора. Может быть, в ее положении я бы поступила так же… И Марека понимаю, он оберегал тебя, свою семью от моего дурного, как ему казалось, влияния. Все это давно пережито, нет смысла ворошить…
Скажи… ты что-нибудь знаешь об Иржи Гораке? — Софья постаралась сказать это как можно спокойнее, словно речь шла об обычном общем знакомом.
— Мама писала, что его издательство процветало при немцах. Он примкнул к коллаборационистам, в его газете писали, что немцы несут чехам прогресс и культуру. А когда фашистов погнали, газета пропала с прилавков, издательство закрылось, а сам пан Горак исчез из Праги.
Осинцевы переглянулись. Кристина растеряно примолкла, щеки ее стали еще алей. Мария непонимающе переводила взгляд с одного на другого. Софья поторопилась сменить тему:
— Так как же ты оказалась в Париже, как нас нашла?
— Да… ну, так вот… Потом моим хозяевам одна за другой пришли похоронки на сыновей. Хозяин ничего, держался. Переживал, конечно, но держался. А вот хозяйка… ей все казалось, что мальчики ее дома, требовала, чтобы я на стол ставила для них приборы, готовила их любимые блюда, спрашивала, поели ли они… жаловалась, что они ночами шумят, мешают ей спать… Это было тяжело видеть… Все хлебнули горя в этой проклятой войне.
Потом начались бомбежки, воздушные тревоги все чаще… Мы прятались в подвале. А затем хозяева уехали на север, к родственникам. Небольшие фермы не бомбили. Я осталась без работы и не знала, как мне быть. Вернуться домой не могла, там шли бои. Везде война, где, кто, ничего не знаешь… Когда в апреле пришли американцы и англичане, путь на юг, во Францию оказался открыт, я решила пробираться в Париж, в надежде вас разыскать. Мюнхен уже весь в руинах лежал. Расстояние от него до Парижа не такое большое. Где шла пешком, где попутный транспорт подворачивался, так и добралась.
В журнале есть адрес салона, нашла его, но там теперь что-то вроде ресторана, и тот закрыт. Никого, кроме сторожа. А он, оказывается, еще у вас швейцаром работал. Он и подсказал, где вас искать. Пришла сюда, а вы уехали. Ладно, консьержка позволила в ее комнатке ночевать, вас дожидаться. Денег, чтобы что-то снять, совсем не осталось. Но вы не думайте… я найду работу, смогу снять какое-то жилье, вы мне только помогите зацепиться… Я не буду вам обузой. Может быть вам домработница нужна? Я все умею делать, хорошо готовлю.