— Так а чего добру пропадать? Тут у всех чего-нибудь да осело из брошенного дома. Вон, даже оконные рамы кто-то выворотил. Хозяева то уж не объявятся…
Неделей позже Осинцевы летели в салоне американского транспортника Дуглас над бескрайней водной гладью. Это был первый полет в жизни Сони, и каждый раз, когда самолет попадал в воздушную яму, сердце ее проваливалось в пропасть. Однако она старалась не показывать своего страха и, вцепившись в край сидения побелевшими от напряжения пальцами, улыбалась в ответ на вопросительный взгляд сына. Для Петра это был не первый полет, но сих пор ему приходилось подниматься в небо только на легкомоторных самолетах и на небольшие расстояния. На Дугласе над океаном он летел впервые. Все вызывало в нем восхищение: и мощный современный самолет, и сияющий вид океана, и само состояние полета. Он не отходил от кабины пилота, переговариваясь со знакомым штурманом.
Нью-Йорк поразил Осинцевых потоком машин, зажатым в ущельях улиц, обилием рекламы, звуками клаксонов, огромным количеством спешащих, хорошо одетых людей. Жизнь неслась как горная река, обтекая слегка растерянных путешественников со всех сторон. Но больше всего поразило их изобилие товаров в многочисленных магазинах. За годы войны они привыкли к пустым полкам, к карточной системе, а тут — глаза разбегаются! Софья наблюдала, как женщина, поджав губы, выбирает кусок телятины в магазине:
— Нет, не этот кусок, там пленки… и не этот, у него край заветренный… этот жирноват, а тот слишком большой… Ну, давайте тот, что ли…
Соня почувствовала, как комок в горле мешает ей дышать. Сын слегка толкнул ее локтем в бок.
— Ма, ты чего? У тебя слезы на глазах…
За неделю, проведенную в Нью-Йорке, они успели продать облигации американского Ситибанка, принадлежащие Софье и приобрести облигации французского Сосьете Женераль. Затем купили запас отличных тканей, фетровых заготовок для шляпок, болванки, хорошую фурнитуру, кое-что из оборудования, кипу модных журналов, а главное, нашли поставщиков и смогли заключить контракты на поставку всего необходимого во Францию на будущее! Это было большим шагом к цели. Перед отъездом Софья смогла попасть в отель «Пьер Плаза» на модный показ Нормана Норелла, самого известного модельера Нью-Йорка. Фешн-шоу поразило ее своим размахом, новизной идей. Ее собственная фантазия заработала как никогда. Руки чесались от желания творить свое, неповторимое в новом для нее стиле. Деньги открывали перед ней такую возможность.
Листая журналы, Софья увидела фотографии, сделанные Марком Вильсоном, она сразу узнала его почерк. Журнал был нью-йоркский, значит, он находится где-то здесь, в этом городе… Сердце у Софьи забилось. Она глянула на адрес редакции, взялась за телефонную трубку, чтобы вызвать такси… В памяти всплыла спина Марка, торопливо садящегося в машину… Она медленно опустила трубку на рычаг.
На следующий день они с сыном покинули Америку.
По возвращении в Париж Софью ждал очередной сюрприз. Озабоченная многочисленным багажом, она не обратила внимания на скромно одетую девушку, сидящую на чемодане около каморки консьержки. Консьержка в доме сменилась, прежняя исчезла сразу после освобождения Парижа. Новенькая, выглянув из своего закутка, что-то сказала девушке.
Софья была на середине лестничного пролета, когда ее окликнула незнакомка.
— Пани София! Ви меня, конечна, не узнать… Многа лет назад…
Услышав, пусть неправильную, но русскую речь, Софья развернулась так резко, что чуть не упала. Петр с удивлением смотрел то на мать, то на девушку. Та в волнении теребила лацкан серенького мятого жакета. На голове незнакомки была надета парусиновая панама, волосы заплетены в тугую косу, на смуглых щеках алел румянец. Было в ее облике что-то очень знакомое, но в то же время, Соня была уверена, что не встречала ее раньше.
Девушка перешла на чешский:
— Я Кристина Новотнова, дочь Глафиры. Помните… Прага, рождество?
— Боже мой! Ну, конечно, помню! Кристина, ты? Какая ты взрослая! Откуда ты здесь? Глаша тоже в Париже? Господи, что же мы на лестнице разговариваем? Пойдемте в квартиру. Вот это неожиданность!
Дома их поджидала Мария, взявшая на этот день выходной в госпитале. После неизбежной суеты, связанной с возвращением из путешествия, все собрались за накрытым столом. Кристина сменила мешковатый дорожный костюм на легкое крепдешиновое платье кофейного цвета. Молочно-белый воротничок подчеркивал природный румянец девушки. Софья отметила про себя, что у нее хорошая фигура, приятные черты лица, прикинула, что ей сейчас должно быть лет двадцать пять — двадцать шесть, тот самый возраст, в котором она сама оказалась в Праге и попала в дом Новотных.
Кристина рассказала о своих злоключениях: