– Не ссать, молодёжь! – приказал капитан с таким азартом в голосе, что многим захотелось тут же ослушаться.
Река снова сузилась и снова расширилась. Теперь уже вправо. Мимо левого борта прошла бухта с многочисленными маленькими причалами, к которым были пришвартованы мизерные и угловатые, точно спичечные коробки моторные лодки, а так же крошечные как ореховые скорлупки парусные яхточки.
– Это что за причалы? – поинтересовалась Милюль.
– Частный сектор – с презрением в голосе ответил Шурик. Милюль как всегда, ничего не поняла и стала размышлять над услышанным: «Сектор это часть круга. Эти причалы с утлыми корытцами называются частным сектором. Значит, есть и какая-то другая часть, которая тоже сектор, но не частный. А какой? Какой может быть другой сектор?» – Собственные логические построения завели её в очередной тупик, поэтому Милюль решила забыть про выяснения того, чего понять невозможно.
Катер прошёл мимо лесистого берега. Впереди открылся новый водный простор, пересечённый у самого горизонта длиннющим мостом со множеством опор. Издалека мост казался тонюсеньким. Серебристые жучки, сияющие в лучах солнца, ползли по нему в обоих направлениях.
«Может быть там, за мостом, начнётся море – возмечталось Милюль и она тут же поделилась этим предположением с Дядей Стёпой.
– Как же, за мостом! – воскликнул он – Вот и не за мостом! Мы давно уж в нём, в Клязьминском море.
Милюль растерялась. Хоть и серебрился день на водной ряби, а бесконечное пространство открывалось впереди узким проходом к горизонту, а всё же никакое это было не море. Не было ни солёного воздуха, ни могучих покачиваний, в которых ощущались бы прошедшие через неведомые дали, нагулявшие мясо волны. Как бы ни называли это место, но оно не было тем, к чему стремилась её, Милюлина душа.
Тут до неё дошло: Дядя Стёпа не обманывал, когда говорил о ненужности компаса. Слово «море» в совокупности с определением «Клязьминское» – перестаёт обозначать желаемое. Слово вырождается и становится мёртвым. Получается: кто-то словом хотел возвеличить лужу, а в результате убил слово, лишив его главного содержания.
По всему выходило, что окружающие Милюль люди говорят теми же словами, что и она, но при этом на другом языке. Или наоборот: язык оставался тем же, но слова его обозначали не те мысли, к которым она привыкла.
Милюль подумала: «Подобная свистопляска со словами и смыслами происходит далеко не первый день! Кто знает, может быть и прежде слова меняли свой смысл, чтобы остаться в языке и не исчезнуть насовсем? При этом, меняясь и приспосабливаясь под новые смыслы, они превращались в свою полную противоположность. Я сама ежедневно пытаюсь приспособиться к новым обстоятельствам, которые обрушиваются на меня и в результате, я, как и те самые слова, перестала соответствовать тому, чем была изначально. И в словах и в языке и во мне самой случился какой-то маленький, но ощутимый вывих. Я лишь отчасти могу понять, что сообщают мне окружающие, а они не поймут меня вовсе, если я попытаюсь им что-либо объяснить. Остался маленький, неповреждённый сектор языка, где мы понимаем друг друга.
Вот и в тот раз, когда Шурик сказал: «Частный сектор», стало непонятно, почему он столь презрительно произнёс такое красивое и поэтичное словосочетание. Но спрашивать не стоит. Сколько ни спрашивай, ничего кроме невразумительной околесицы не услышишь. О том, чтобы поделиться собственными соображениями или воспоминаниями, вообще не может быть речи. Даже в гальюн проситься нелепо. Нет здесь никакого гальюна, как на торпедном катере. – Милюль запнулась, прервав собственные размышления – Что за торпедный катер? Откуда он вылез?.. Ага! Вчера о нём рассказывал мой старший брат, который воевал на торпедном катере. Мой брат Павел Громов. Дядя Стёпа знает Павла Громова, а я дочь того самого Павла Громова, которого он знал. Получается, Павел Громов мой отец, хотя при этом он же – мой брат».
Ни одна мысль не могла появиться у Милюль так, чтобы не войти в конфликт с самой же собою и не уничтожить саму себя. Милюль попыталась построить зримую модель образовавшейся ситуации. Она посмотрела на свою раскрытую ладонь и сказала себе:
«Вот она, я. Вот я живу и чувствую собственные пальцы, как обстоятельства и как потенциальные возможности. Хочу, пошевелю пальцами, не захочу, так и не буду ими шевелить. Представим себе, что главное обстоятельство моей жизни, это вот этот вот большой палец. Теперь возьмём и слегка нарушим его место в общем порядке, как это в действительности всё время происходит – она сместила большой палец к центру ладони – С таким главным обстоятельством начнём действовать и жить!» – тут Милюль свернула все остальные пальцы.
Ловко сложился кукиш. Милюль обрадовалась тому, что именно кукиш как нельзя лучше изображал создавшуюся ситуацию. Кукиш – бесполезный кулак, замкнувшаяся в самой себе личность, вечный символ невозможности двигаться и разбираться в обстоятельствах, которые смещены.
– Ты долго намерена на свою фигу любоваться? – поинтересовалась Алка – Смотри, как сейчас под мостом пролетим!
Действительно, тот мост, который недавно казался изящным украшением на шее реки, приблизился, стал огромным и длиннющим. Его гигантские опоры стремительно надвигались и вот, обойдя катер с обеих сторон, остались позади. Впереди открылось огромное пространство с редкими парусами яхт на нём.
– Клязьминское море во всей красе – гордо заявил Рудик.
Милюль поморщилась от разочарования. Да, воды тут было много. Но нигде не уходила она за горизонт. Нигде не было того единения земли и неба, которое возможно только в настоящем море. Тут и шторма то порядочного не дождёшься.
Все, кто был в катере, смотрели в окна, а Милюль заскучала: «Это и не плавание вовсе, а езда. Что за интерес, сидеть в кресле и нестись с бешенной скоростью, вместо того, чтобы прогуливаться по палубе, заходить в каюты, или в ресторан. Нет, сиди тут, как прикованный паралитик и пялься в окно. Вот бы сейчас выйти хоть бы на корму и подставить лицо утреннему ветру!» Но сделать так Милюль не решилась.
Дядя Стёпа, решив скрасить монотонность путешествия, крутанул какую-то ручку на светящемся изнутри приборе, и в салоне раздалась довольно мелодичная музыка, а приятный баритон запел песню со странным сюжетом про то, как в избушке на краю леса жила некто Зима, занимающаяся разнообразной, но бесполезной хозяйственной деятельностью.
Пока Милюль недоумевала о том, как это можно солить в кадушке снежки, куплет закончился и все, кроме Дяди Стёпы, подхватили припев, в котором описывался неуютный и мрачный быт героини песни. С нескрываемым удивлением Милюль наблюдала счастливые лица молодых людей, поющих:
