«Потолок ледяной,
Дверь скрипучая!
За шершавой стеной
Тьма колючая!
Как пойдёшь за порог,
Всюду иней,
А из окон парок
Синий – синий!!!»
Нарисованная в припеве картина никак не вызывала в Милюль того энтузиазма, с которым все его исполняли. Когда же они радостно затянули второй куплет, не менее мрачного содержания, Милюль решила: «Я живу в абсурдном, сумасшедшем мире, где не только слова не соответствуют предметам, но и сами проявления человеческой души рождаются чёрт знает от чего и не имеют никакой связи ни со словами, ни с действиями».
Не успела Милюль как следует огорчиться от такого умозаключения, как песня закончилась и началась ещё более непонятная, которую молодёжный хор подхватил с тем же оптимизмом.
На этот раз содержание песни проследить было почти невозможно, потому как весь её текст состоял из невероятной тарабарщины, в которую изредка вкраплялись едва узнаваемые слова. Из куплета Милюль удалось уяснить, что лирический герой опечален неизвестной дамой, которая его «чаровала». Но на лицах поющих, как и в прошлый раз, не отразилось никакой печали. Напротив, они так и светились коллективной радостью. В припеве Рудик, Шурик, Вован и Алка лихо заорали абсолютно нелепый призыв – «не шукать вечорами» какую-то «червону руту».
Вслед за припевом пошла полная абракадабра из непонятных слов с перекошенными ударениями. Милюль никак не могла уразуметь, от чего все так радуются. Она и спросила напрямую:
– Кто-нибудь мог бы мне объяснить, что это вас так осчастливило?
– Да ладно тебе кукситься! – отозвалась Алка – гулять, так гулять!
«Они спят – поняла Милюль – им кажется, будто они бодрствуют, веселятся, поют, но на самом деле они находятся во сне. Как ещё можно объяснить такое поведение? Они произносят непонятно что и радуются, не утруждая себя попыткой осмыслить произносимое».Катер сбавил ход, опустился на воду и тормознул довольно резко. Милюль, да и всех остальных даже качнуло вперёд.
– Ну вот, приехали – сообщил Дядя Стёпа.
Милюль смотрела сквозь стекло на поросший стройными соснами берег, на буйную осоку вдоль кромки воды, на далеко выступающий дощатый причал с железными перилами. Рудик, цепляясь за ручки, ловко вскочил на борт, прошёл к носу и, перепрыгнув на деревянные мостки, пришвартовал катер. Мотор замолчал. Наступила удивительная и непривычная тишина.
Давно уже Милюль не ступала на твёрдую землю, а потому и замешкалась, глядя как все, кроме Дяди Стёпы выпрыгнули на пирс, как побежала к берегу Алка, а юноши понесли туда же сумки и тюки. Дядя Стёпа обернулся к Милюль и улыбнулся ей:
– Чего сидишь, пигалица? Беги к своей стае.
– Это не моя стая – возразила Милюль – я вообще плохо понимаю, как тут оказалась.
– Эх, молодо-зелено! – вздохнул Дядя Стёпа – Надо бы всех вас выпороть, чтоб вели себя как положено. В наши времена девки так не напивались. Ну, да уж ладно, сделаем сноску на ваше сегодняшнее начало взрослой жизни.
– У Софьи сегодня двойной праздник – вернувшийся с берега Шурик вынимал рюкзаки и сумки из-за задних сидений – у неё сегодня день рождения.
– Вот оно как! – удивился Дядя Стёпа – Ну, тогда и я тебя поздравляю! Сколько тебе исполнилось, если не секрет?
Милюль пожала плечами. Она понятия не имела, сколько ей исполнилось. Можно бы было сказать: «Вчера исполнилось пятнадцать, позавчера одиннадцать, а два дня назад шесть» – но не стоило.
На выручку пришёл всё тот же Шурик. Вешая рюкзаки и сумки на плечи, он сообщил Дяде Стёпе:
– Соне сегодня исполняется восемнадцать лет.
– Ба! – развёл руки Дядя Стёпа – Да это же не просто день рождения, а редкостная дата! – Тут он мощно вздохнул и, жутко фальшивя, завыл:
«Вот уж облета-ает с белых яблонь цве-ет,
В жизни Ра-аз быва-ает восемнадцать ле-е-ет!..»
Резко прервав гимновое пение, Дядя Стёпа хлопнул себя по карману пиджака, потом по второму, и заговорил:
