– Он и есть коммунист – невозмутимо ответил Рудик, откладывая полную рапирку и начиная насаживать мясные куски на следующую – не понимаю твоего удивления. Мой папа строит коммунизм для тебя, Шурик и для всех. Дело это нелёгкое. Если он будет сам себе щи варить, то коммунизм так никогда и не построится. Надо понимать: одно это одно, а другое, это другое.
– Мне уже третий день говорят о коммунизме – призналась Милюль – а я так и не поняла, что это такое.
– При коммунизме не может быть кухарок – заявил Шурик.
– Их застрелят? – спросила Милюль, но ей никто не ответил. Все засмеялись, загалдели, и тема разговора уплыла в сторону. Рудик окончил нанизывать мясо на шампуры, сгрёб горящие головёшки в сторону и аккуратно выложил шашлык над красными углями. От костра потянуло вкусным до головокружения запахом.
– Давайте будем есть – предложила Милюль, после чего моментально выхватила из ведёрка кусок сырого мяса и проглотила его, почти не жуя.
– Вот нифига себе! – среагировала Алка.
– Ты чо? – закричал на Милюль Вован.
– Не «чо», а «что» – поправила его Милюль и таким же образом съела второй кусок.
– Э! Так не пойдёт! – запротестовал Рудик – Фокусы фокусами, а шашлык требует серьёзного отношения! Прекрати, Софья, сырое мясо жрать. Глисты заведутся.
– Очень кушать хочется – улыбнулась Рудику Милюль и потянулась за третьим куском, но Рудик пресёк её поползновение, накрыв ведро крышкой:
– Хочешь есть, так ешь, а продукты не переводи!
– И правда – поддержала Рудика Алка – вон, сколько человеческой еды! – тут она повела рукой в сторону скатерти-самобранки.
– Давно пора заняться делом – почёсывая руки, подсел к скатерти Вован – а то сидим на дровах как филины, ждём неизвестно чего!
– Известно чего ждём. Шашлыков ждём – не согласилась Алка.
Вован схватил одну из бутылок и обратился к Шурику:
– Я с Сонькой солидарен. Пока зажарятся шашлыки-машлыки, мы слюнями захлебнёмся. Давай, Саня, выпьем за наше примирение, да начнём замаривать червячков.
Постепенно все, кроме Рудика, занятого приготовлением шашлыков, переместились поближе к скатерти. Вован то и дело наливал в стаканы гадкую жидкость, произносил тосты один нелепее другого и выпивал с Шуриком.
Милюль не слушала его болтовни. Всё её внимание поглотил сам стол. Как много тут оказалось еды! Хоть и не было ни стюардов, ни официантов, хоть и обеднел ассортимент, но количество блюд оказалось не в пример больше, чем вчера и позавчера.
Три маринованных огурца Милюль заглотила подряд, достав их из банки с рассолом. Нарезанную толстыми ломтями ветчину, она проложила слоями белого хлеба и тонкими ломтиками сыра. Получившийся бутербродище уничтожился в три укуса. Толстый батон розовой колбасы с белыми кружочками жира внутри лежал на отдельной тарелке и нарезан был не весь. Милюль не стала трогать резаные кругляши, а взяла оставшуюся, неразрезанную часть батона и съела его, кусая прямо так. Справившись с колбасой, она схватила открытую банку с надписью «Булгарконсерв» и алюминиевой ложкой выела из неё весь, находящийся там зелёный горошек. Три коричневые груши из другой похожей банки тоже стремительно съелись.
Милюль не чавкала, не жрала точно свинья. Она кушала очень аккуратно, хоть и быстро. Экономя время на прожёвывании, она заглатывала такие куски, которые могли проскочить в глотку, но соизмеряла их настолько точно, что ни разу не подавилась. Тем не менее, едва Милюль остановилась, чтобы перевести дух и негромко рыгнуть, её насторожила наступившая вокруг тишина. Оказывается, все сидящие за трапезой, включая Дядю Стёпу, не едят и не разговаривают, а молча смотрят на неё.
– Что-то не так? – поинтересовалась Милюль.
– Ты чо закуску мечешь? – преодолев оторопь, возмущённо воскликнул Вован.
– Разве нельзя?
– Можно! Но не так же! – Вован обратился ко всем – Видали? Она заглатывает как крокодил!
– Да-а-а – протянула Алка.
Шурик ничего не сказал, а Дядя Стёпа, сидевший до сих пор молча, насмешливо вымолвил:
– Закуска без выпивки называется едой.
– Ты чо, с цепи сорвалась? – не унимался Вован – Тебя год, что ли не кормили?
– Я люблю всё делать основательно – пояснила Милюль, сооружая новый многоэтажный бутерброд.
– Стой – стой – стой! – Вован вытянул вперёд левую ладонь, а правой рукой взял одну из бутылок – раз ты ешь основательно, так ты основательно и пей. Кто возражает?
Никто не возразил и Вован продолжил разливать содержимое бутылки по алюминиевым кружкам.
– Давайте содвинем бокалы за то, чтоб не было мучительно больно за бесцельно сожратую закусь. Кажется, так говорил классик?
Все подняли кружки. Милюль последовала общему порыву. Лишь Рудик, колдовавший возле костровища, не участвовал в разборе тары. Вован закричал ему:
– Рудольф! Питьё уходит от тебя!
– Ребята, я пас, – махнул рукой Рудольф, – мне ещё три минуты до полной готовности.
– Ну, пас, так пас, – великодушно разрешил Вован. – Дядя Стёпа, вам, как старшему, предоставляется слово, уважение и почёт.
