Дуглас вспоминает, как Алмаз объяснял Свану, что его сестренка взяла пистолет только для того, чтобы вернуть. Все еще слышит, как он оправдывается с прямотой тех, кто хочет изменить мир. Видит, как он горбится, вытирая ладони о джинсы, с испугом на лице. Дуглас ему поверил, потому что считал, что от той девчонки всего можно ожидать. Вечером он пересказал все матери, – в тот вечер, когда все становится алым из-за расшибленной о мрамор головы. Он объяснил, что Сван слетел с катушек, стал кричать и стрелять без разбора. Даже в библиотекаршу едва не попал. «Это несчастный случай», – заключила мать. Но Дуглас не отступился. Он вспомнил, с каким возбуждением смеялся Сван, глядя в лицо Алмаза с кровавыми пузырьками в уголках губ. «Он на этом не остановится, мам, будет хуже, чем с Арчи», – убеждал он сквозь слезы. «Утрись и забудь все, что видел», – вот что ответила мать, прежде чем вызвать подкрепление.
Мистер Купер явился сразу, вместе со Сваном: гладко выбрит, взгляд спокойный, в парадной рубашке. Отец Дугласа смотрит мультик в одних трусах, а Купер-старший щеголяет в костюме. Отец Свана усадил мальчишек рядком на жалкой банкетке в гостиной. Как будто для школьной фотографии. И безупречным, покровительственным тоном обрисовал конец их будущего. И их самих, и их семей, и их карьеры. Сван кивал, повторяя ключевые слова, чтобы лучше вбить их себе в голову. А Дуглас все это время думал лишь, как бы выпить канистру хлорки, чтобы отмыть нутро от этой липкой лжи при галстуке. Однако он согласился так же покорно, как мать. Как будто Куперы были кланом, которому надо поклоняться, – как будто от их успеха может перепасть и их семье, если как следует лизать им зад. Дуглас сказал даже «спасибо, сэр», и эти два слова до сих пор жгут ему горло.
В ту ночь он порезал запястье канцелярским ножом. Неглубоко, просто чтобы убедиться, что внутри у него по-прежнему кровь. А не черная жижа, как то дерьмо, которое хотели ему скормить.
И вдруг оно подступает снова: живот скручивает от мерзости, как при поносе. Нужно опорожниться от этой дряни. Но главная гниль не в нем, а снаружи. Она правит этим городом. От полиции до мэрии, включая библиотеку – все лгут. А нужен-то всего кто-то один, и только. Глядя, как Милли щекочет божью коровку, Дуглас решает, что не станет помалкивать, как советовал ему Сван, с еще безумными от убийства глазами. Конец, о котором говорил Купер-старший, уже пришел.
Конец Бёрдтауна.
– Если ищешь ствол Свана, то твой братец его вернул, – бормочет он. – Я знаю, я там был.
Милли вскакивает. В ней столько желания узнать подробности, что Дуглас пугается. «Пора тебе опомниться», – думает он, перестраивая в голове фразы. Но живот сводит колика. Голос перехватывает.
– Когда? Где? Он был один? – спрашивает Милли.
Вид у нее такой, будто сбилась с пути – или вот-вот найдет клад. Он плохо ее знает, поэтому сложно сказать. Грязными от земли, нервными пальцами она обхватывает жесткое запястье Дугласа. Этот дружеский жест, эта поддержка и просьба, чтобы он продолжал, так контрастирует с правдой, что вся решимость Дугласа сходит на нет. Он не находит сил рассказать ей всё – ей, которая ему доверяет. И в каком-то смысле верит в него. Весь побелев, Дуглас идет на попятную, прячется за Дейзи и Сваном. Сван не должен попасть за решетку, если она умрет. Не сейчас.
– Расскажи, – умоляет Милли.
– Ничего особенного, – врет он. – Мы встретились у ручья, Сван, твой брат и я, за пару дней до…
Он не договаривает. Ему и не надо – Милли вновь ему верит. Он видит это, потому что ее внимательные глаза светлеют, загораются беззаботностью вслед за широченной улыбкой.
– Это ведь надо было духу набраться, а? – замечает она восхищенно.
Милли вытягивает ноги, с облегчением и радостью, что может гордиться Алмазом. Едва не забывая про убийство.
У Дугласа же перед глазами только оно.
Чтобы как-то спастись от расспросов, он предлагает купить на заправке по газировке. Зайдя в туалет, он уступает наконец отвращению, плюет на свою семейку выродков, бьет стены, заламывает Свану его руки-убийцы и, схватив за затылок, топит головой в толчке. Возвращается он как в трансе. Но уже другим. Вроде того, кем хотел быть, – подальше от Куперов, от Бёрдтауна, этой скотобойни.
– Чем бы ты потом хотела заняться? – спрашивает он.
Милли залпом допивает бутылку и отвечает:
– Съесть вафлю и пойти купаться на речку.
Он смеется. Ему точно нельзя смеяться рядом с ней, думает он, но спохватывается. Этому Дугласу, хорошему Дугласу, можно все.
– Я про другое «потом», когда вырастешь, – поправляется он.
– А! Я бы хотела петь как Майкл Джексон, а ты?
