Но когда вместе с ночью приходит все еще жаркая, но переносимая тень, жизнь начинается. Соседи здороваются, снимая во дворах задубевшее белье. Заботливые справляются, пережили ли день те, кто в годах. Ставни открываются в надежде поймать первый ночной ветерок, которого все нет. С разочарованием растет и напряжение. Пот щиплет нервы. Потому что только жители Красных Равнин страдают по-настоящему. Только им приходится часами гнуть спину в поту, так что затекают руки. Трудиться под небом, где сорняки на разоренных полях и выжженных грядках каждый вечер вновь колосятся в самом соку. Сидеть в огне и вечно бороться, чтобы прокормить себя и оплатить счета. И нет ни бассейна, где понежиться, ни времени вздохнуть, ни надежды на лучшие, простые дни. Признаваться себе в поражении всегда ужасно, тем более когда атакует зной. Мысли плавятся, остается лишь ядовитая жидкость. Темная масса пожирает все хорошее.
От горячки и озлобленности взрослые ворчат на детей, которые радостно голосят оттого, что наконец-то они на улице, на не таком жарком воздухе. «Чем ты так доволен, а? Давай, скажи, чтоб я тоже порадовался!» – кричат самые раздраженные, преследуя маленькие проворные тени. Запыхавшись, они спотыкаются, бранясь на двоюродных братьев, которые влезли в долги, но купили прошлой зимой кондиционер. Каждая семья – как остров, который вот-вот канет: спорят из-за сломанной двери или плохо прикрытой крышки кастрюли. От пота, липнущего всюду как сироп, ум вскипает, и женщины становятся вспыльчивыми и злыми. Швыряют ржавые инструменты и ломают то, чем дорожили. Все откидывают ногой сырые простыни, встают, ругаясь, и бьют первого, кто имел несчастье пройти мимо. При малейшем крике взвывают сирены. Полиция рыщет вокруг и пользуется случаем выломать дверь.
С тех пор как избили Дугласа Адамса, шериф открыла охоту на Красных Равнинах. Мундиры хватают сыновей и братьев, толкают сестер в ночных рубашках на обожженую пыль. Распаленные их жесткостью, молодые парни плюются и бьют в ответ. А когда им надевают наручники и кладут щекой на раскаленный капот, они рычат: «ЗА АЛМАЗА МАРКО ВОДОВИЧА!»
Искра протеста, которой так хотел Тарек, превратилась в костер. В войну, объявленную на Красных Равнинах, чье название стало теперь говорящим.
Но в доме Водовичей жизнь все это время течет точь-в-точь как в Рамадан. Все приспосабливаются, безропотно перенимают ночной образ жизни. Конечно, до Деды доходит душок местных битв: дым выстрелов, гневные брызги слюны. Он даже застал Тарека за разговором с тем черным пареньком, у которого мат через слово. Однако он не волнуется. Внук знает, что если рыть другому могилу, сам упадешь в нее первым. Нет смысла искать проблем. Босния по другую сторону океана, и все конфликты там же. Нужно идти вперед. Всегда. Да и нечего ему забивать себе голову. Работает он как надо. Со всеми честен и вежлив. Вдобавок приглядывает за детьми, а они в основном ведут себя хорошо.
Доказательство: Милли встречает Петру ледяным чаем и плошкой холодного супа из красной фасоли. Тарек поливает из шланга Дженет, а Бэд резвится под брызгами вместе с курами. Все в порядке. Деда продолжает спокойно готовить, слушая по радио, как множатся где-то далеко несчастные случаи. Духовку он не включает, потому что жара и без того мучительная. И только лицо его краснеет над кастрюлей кукурузного бульона, потому что нужно наготовить еды, пока солнце уснуло. Петра с озабоченным видом протягивает Милли список покупок и велит ей идти в супермаркет, который работает до рассвета, и непременно вместе с Тареком.
– Ну, нет! Почему с ним?
– На улице опасно, – объясняет она.
Милли морщится. Она не знает. Дни она проводит, изводя насекомых на пару с дедом или распевая во весь голос в тайнике Бэда, и не слышит ночные неистовства на соседних дорогах. Она засыпает за один зевок, оберегаемая Дедой, и вентилятор хранит ее глубокий сон. Сны Милли свежи, как мокрый нос щенка, уткнувшегося в шею.
– Но почему мне нельзя пойти одной?
Тарек шумно входит через заднюю дверь, хватая по пути ломоть хлеба.
– Потому что Дуглас в лазарете? – предполагает он, жуя и улыбаясь. – Похоже, его так отделали, что сперва непонятно было, кто это – он или его кретин-братец.
