Петра не обращает внимания на реплику Тарека, потому что у Млики такой растерянный взгляд, будто новость пронзила ее насквозь. Петра старается оберегать ее от лишних ужасов. Она не рассказывает, что медсестра поделилась с ней по секрету, что видела искалеченное тело юного Адамса, и на нем вырезаны имена Алмаза и Млики. Не Милли. «Млика» – так ее зовут только в семье. Из чего выходит, что виновный близок к Водовичам. Но Петра делает вид, что ничего не знает. Она закрывает глаза, как в автобусе, который проезжает мимо этих гнезд мотыльков, шипящих яростью и местью, – не их местью. Она прячет поглубже разгоряченный спор с шерифом на служебной лестнице больницы. Не вспоминает о криках и пощечине, которую влепила этой глупой и некомпетентной женщине. Потому что если она выплеснет все это, то лишь подогреет в племяннике злобу. А он уже достаточно далеко зашел на гибельный путь. Напрягая шею, Петра смотрит поверх тайн, никогда не заглядывая внутрь, и остается скромной и любящей. Скалой. Однако Тарек, встретившись с ней глазами, все понимает. Он первый подозреваемый в списке шерифа, и Петра это знает.
– С Дугласом все в порядке? – тревожится Милли. – Он ведь не умрет и не останется калекой?
Деда роняет поварешку в суп, обрызгав чистую рубашку. Водовичи сверлят Милли недоумевающими взглядами. И расстреливают вопросами, сразу и в шоке, и в ярости, кричат «почему?», «как так?» и «давно ли?!» Тарек обвиняет Дугласа в худших намерениях, на что Милли грозит ему кулаком, чтобы он замолчал. Деда заставляет ее сесть, а Петра долго отчитывает всякими «ты не должна», «ты не можешь», «ты не смеешь». Все эти отрицания напоминают ей об Алмазе. «Лучше всех» – думает она, ревнуя и злясь на себя за ревность. Милли чувствует, как на ее внутренние просторы слетаются стервятники. Остатки доброты медленно гибнут в их когтях и пастях.
– Посмотри на меня, чудище! – Деда повышает голос. – Эти люди не из таких, как мы! Поняла?! Чтоб никогда!
«Дуглас – такой!» – чуть не рычит она, но сдерживается. Он такой же приятно костлявый, как Алмаз. Он слушает, как она поет, и помогает рыть землю. Если он не из таких, как они, то он – как она, он заодно с ней. Только с ней. Милли чувствует это кожей: та мягчеет, стоит ему взглянуть. Но объяснить она не может. В окружении враждебных ей мыслей она ощущает себя чужачкой. Волну Водовичей она больше не чувствует. Это «мы», о котором говорит Деда, больше ее не касается. По ее сторону только Алмаз и этот мальчик с мечтами о счастье. И, может, еще Дейзи…
– А Дейзи Вудвик, – заговаривает она снова, – с ней я могу видеться, если без Свана?
Со Сваном она встречаться не хочет. Когда они столкнулись последний раз на улице, этот придурок перешел на другую сторону. Не глядя даже на машины. Как будто его жизнь зависит от расстояния между ними. И надо держаться как можно дальше, чтобы ничего не стряслось. Да пусть хоть на край света бежит, если хочет!
Петра застывает, прижав ладонь ко лбу.
– Дейзи? Ты про его мать?
– Да, если ненадолго, могу я к ней заходить?
–
Деда встречается глазами с Петрой, и та вздыхает. Они оба читали с утра статью в городской газете.
– Что?
– Она умерла,
Милли глядит в пустоту. Но пустота ее заполнена Дейзи. Так плотно, что Деду, Петру и Тарека оттеснило на самый край комнаты. Милли их больше не видит. Она ерзает на стуле, двигает коленями, сгибает и разгибает угол порванной скатерти. И вдруг известие превращается в барьер, который нужно перескочить.
Внезапно она бросается бежать, со всех ног. Она несется и подпрыгивает, охваченная странным стремлением взлететь, хлопает руками по плотной ночной тьме. На какой-то миг она – крылата. Ноги отрываются от земли, она с наслаждением покачивается в угрюмом воздухе.
– Не дальше дома Китайца! – кричит Тарек от калитки.
Но не бежит догонять. Водовичи привыкли к ее гневным побегам. «Когда остынет, вернется», – думают они, закрывая противомоскитную сетку.
Милли выбегает на главную дорогу и останавливается, лишь упершись взглядом в номер дома: «54». «Сван, наверное, у отца», – говорит она, глядя на потухшие окна за ставнями.
– Именно, – отзывается тонкий голосок.
Милли обнаруживает опоссума с косматой шерстью: он сидит в гнезде из листьев, застилающих крыльцо.
– Это не твой дом, – говорит она опоссуму.
– Знаешь, Дейзи ведь умерла, и ее дом вместе с ней, – отвечает старый опоссум, – а деревянные останки принадлежат всем.
Милли кивает. Она представляет, как дома́, лишившись хозяина, отдают себя на сгрызение одиночеству и скуке.
– Но откуда ты знаешь Дейзи? – удивляется она. – Она с тобой разговаривала?
– Тебе нельзя здесь находиться.
– Да ну? И почему?
Опоссум грустно смотрит на Милли, а она заключает:
– Я буду здесь на случай, если ты вдруг захочешь ответить.
