Отчасти они догадываются, что проживают одну из тех ночей, которые будут помнить до конца. Даже после того, как впервые займутся любовью, как увидят вечное небо над Колорадо, они будут возвращаться в памяти к этому чистому и яркому мигу. Возможно, они не вспомнят маленьких ночных зверьков, вдруг опускавшихся на колени, когда они проходят мимо, или ярких царапин на руках Милли. Что до странных зеленых разводов на небе, они давно полиняют. А если жизнь будет совсем суровой, то они не вспомнят даже имен. Но каждый раз, слыша стрекот кобылок, они вновь окажутся на этой пустынной дороге, где слово «близость» наполнилось всем своим смыслом.
Они продолжают обсуждать город, который любят, сами не признаваясь себе в этом. Как-никак, он дает проклинать себя, ему можно «влепить леща», как говорит Дуглас.
– Живи мы в Майами, мы бы слишком отупели от пляжей, чтобы чего-то еще желать.
– Я бы хотела как-нибудь увидеть их, эти пляжи, а ты?
Дуглас вздыхает.
Когда отец еще не боялся микроволн и мигающего света, он обещал ему океан, бикини и ослепительно белый песок. Присев, чтобы быть его роста, он снимал фуражку, совал ее под мышку и клялся про путешествия на корабле. У Арчи на мальчишеском лице уже было то нехорошее выражение, но он слушал и улыбался. Как мог он сомневаться в отце в военной форме, от которой вкусно пахло песком и приключениями? Теперь отцовская форма пахнет чем-то прогорклым, а сам отец часами лежит неподвижно под садовым столиком. Он кричит от страха, когда смотрит мультики, и ходит за покупками в подгузнике. Под конец список несдержанных обещаний разросся так, что Арчи совсем потерял голову, а Дуглас – радость жизни. Из-за него все пошло под откос, думает Дуглас. Из-за того, что пережил отец где-то там и принес эту жуть в дом, разочарование въелось в Адамсов до самых костей. Оно мешает им быть под стать соседям: сажать что-то в саду или починить ограду.
На кой черт держаться внешне как подобает, если внутри у тебя все высохло и почернело?
– Нам просто надо поехать в Майами! – воодушевляется Милли.
Дуглас оценивает идею скептически.
– Почему нет? Это станет первым шагом к нашей будущей профессии, – заверяет она. – Ведь нельзя грустить, когда у тебя ноги в песке, так?
Дуглас улыбается и закуривает новую сигарету, роясь в памяти. Нет, никого похожего на Млику. Может быть, Сван, во времена его сырных суфле и мечтаний о мишленовских звездах. Впрочем, Свана никогда не занимали ни океан, ни счастье. Эта девчонка точно мираж. Даже ее золотое в свете розовой луны лицо напоминает о сокровищах подземелий из его детских сказок. В ее глазах – все небесные жители и все замогильные чудища. А если по правде, то больше всего она похожа на светлячков в саду его бабушки. Странных, отливающих разными цветами – такими, что не поблекнут.
– До нашего будущего офиса часов девять езды, – сообщает Дуглас. – Готова?
– Положись на меня!
На этом обещании они приближаются к забору фермы Водовичей. Но возле почтового ящика дорога как-то удивительно блестит, будто вся в жидкой пластиковой пленке.
Дом проступает из странного рыжеватого потрескивания совсем рядом. Хлев в огне. Пламя невысокое, но плотное. Сирены прорезают гомон куриц и взаимные проклятия. Вода бьет из шланга, черные тени вцепляются друг в друга, катаются по земле, наталкиваясь на другие тени.
У Водовичей – гражданская война.
Дуглас и Милли переглядываются с одинаковой горечью детей в последний день каникул. Он берет ее за руку, и они в общем порыве бегут навстречу жару, от которого перехватывает дух. Но как только Дуглас узнает Арчи, вцепившегося Тареку в ворот футболки, все его тело отстраняется от Млики. Две группы парней дерутся, поднимая пыль. Можно подумать, что они в трансе, танцуют посреди двора племенной танец, задыхаясь в дыму. Всякий раз, когда полиция пробует вмешаться, сухая земля поднимается, скрывая битву. Милли ищет в общей смуте Деду и натыкается на зеленую ночнушку матери. Она машет ей, но Петра видит только Дугласа.
