Милли бежит быстро, как только может, и вдруг врезается в липкую стену. Она кричит, вся в живой, пугающей смоле. Клейкая рука обхватывает ее лицо и тело. Дерево, думает она, меня несет огромное дерево. Или ее уже погребают? Ноги отрываются от земли. Рассекают воздух. Милли летит. Но ничего не видит, потому что лицо ее вжато в грязную и мокрую шерсть. Зверь? Она задыхается, во рту полно мха и грязи. Милли отбивается, молотит ногами. Но от гнилостного запаха, который бьет в нос, у нее горит горло. Она уверена: ее обхватил мертвец. И теперь медленно тащит во мрак. Убийственная медлительность, когда ищешь хотя бы глоток воздуха. Он хоронит меня! Ноздри не находят кислорода, он исчез. Из глаз текут слезы от кислого зловония, с которым эта масса движется. Воздуха так мало, что Милли перестает бороться. Она уже не слышит далекой ругани Арчи.
Легкие вдруг вспыхивают. Мир взрывается и искрится перед закрытыми глазами. Боль гасит остатки света, и темнота укрывает ее неподвижное тело. Ее бросают на землю, голова ударяется о смолистый камень, спина лежит в теплой затхлой воде.
– Что ты наделал? – кричит женский голос.
– Она сама дышать перестала, – раздается в ответ нечеловеческий, освежеванный звук.
Милли бьют судороги, тело чувствует удары, а губы – ветер. Приглушенный шум. Но ужасно от нее далеко. Стоит потянуться к нему, и расстояние до него растягивается, как резиновое. Вдруг все расстояния сжались одним щелчком. Высвободились запахи. Перед глазами пестрит бриллиантами и искрами. Милли задыхается, скулит и жадно глотает воздух с запахом гнили. Еще не опомнившись, она втягивает его и выталкивает наружу. Воздух воспламеняет трахею, и она поднимает голову. Увидев под звездами Сердцежора, она делает такой глубокий вдох, что дыхание выравнивается. Она смотрит в желтые глаза, мирно зарытые во всклокоченную шерсть, которую она приняла за мох. Чудовище – ни мертвец, ни дерево, хоть местами и покрыто облепленной мухами омертвелой плотью и длинной шерстью, торчащей как ветки. Он точно сошел с рисунков Дейзи Вудвик: ужасающий. Но Милли предпочитает взмыленное чудовище мерзким взглядам Арчи.
– Нужно спешить, – раздается шуршащий голос.
Он, мрачный, шершавый, принадлежит Поплине Льюис. Из-за курчавых, вьющихся вокруг круглого лица волос она напоминает солнце. Прелестную сумрачную звезду, совсем не сочетающуюся с огромным рюкзаком: бесформенным и кровоточащим.
– Спешить? – повторяет ошеломленная Милли.
Поплина осторожно стряхивает двух опарышей с плеча девочки, которая с трудом поднимается. Но, заметив кишащих на ней тварей, Милли начинает бодро отряхиваться. На черной земле, на стволах деревьев, всюду мечутся и копошатся насекомые.
– Где я? – кашляет она, наконец встав.
Поплина издает сиплый звук, совсем как черноволосый ребенок.
– Не узнаешь ручей? – хрипит чудовище.
В открывшейся пасти видны страшные зубы и красноватая слюна. Милли оглядывает знакомые плакучие ивы, их свисающие ветви, дрожащие от бабочек. Внизу тысячи муравьев бегут по склону, где поскальзывался Алмаз в тот злополучный вечер, памятный мочой и револьвером.
– Тебе придется быть гораздо осторожнее, если хочешь выжить, – предупреждает Поплина.
Милли не понимает.
– Вы же убили Алмаза, – бормочет она, отпихивая заползающих на кеды гусениц.
– Нет, это она убила! – возмущается Сердцежор.
– Ты? – спрашивает Милли, тыча пальцем в Поплину Льюис.
У Поплины то же выражение, что было у могилы в день похорон. Но то, что Милли приняла за радость, на самом деле – потухшая улыбка. Печаль. Только печаль.
– Нет, я… или скорее мы – собираем, – говорит она.
– И ты следующая, – прибавляет Сердцежор.
Милли вспоминает божьих коровок на подоконнике, бабочек на бейсбольной площадке и под фонарем.
– Я умру?
Поплина с чудовищем кивают.
– Как?
– Она не позволяет нам говорить.
– Она? Кто она? Бог?
Поплина смеется. «Хуже», – хочется ей ответить. Но ей нельзя. Не она хозяйка истории. Иначе никогда бы не вырвала сердце у того ребенка, ставшего взрослым и благоразумным. А обручилась бы с ним в один прекрасный, как жемчужина, день.
– Ты должна изменить конец, – умоляет Поплина.
– Как? Какой конец?
Но они исчезли так же, как появились. Куда они делись?
– Скажите, вы заодно с опоссумом? С Дейзи?
Милли втягивает воздух. Ни зверька, ни чудовища, ни смерти. Природа снова пахнет землей.
Тишина тиха как никогда.
– Я что, спала? Вы были здесь. Почему теперь прячетесь? Поплина! – зовет Милли. – Сердцежор!
– С кем ты разговариваешь? – спрашивает знакомый голос.
Дуглас прикуривает сигарету и ласково улыбается Милли. И тут же груз страха и непонимания уносится прочь. Милли бежит к нему и крепко сжимает. Делая больно там, где Тарек вырезал ее прозвище, над пупком. Рана пульсирует. Как будто узнает их связь.
– Млика, – говорит он, смущаясь.
Она обнимает его крепче. В одной руке у него зажигалка, а второй он не знает, что делать. Он втягивает табак левой стороной губ, где швы не расползутся. Глубокий вдох, от которого внутри разливается нежность.
И перестает бороться: кончики пальцев касаются мокрой спины Млики.
