Только тут просыпается паника. Арчи хватает Свана, который трет глаза, бубня бессвязные объяснения, что-то про цвета. Лицо у него мятое, а в голове сплошной ужас и бумажные призраки. Он пытается быть бесстрастным исполином, скептичным маленьким лордом в отглаженных рубашках. Но ничего не выходит, и он отпихивает Арчи и повышает голос. «Смерть хотела есть!» – обращается он к венкам на могиле. «Я не мог отдать ей твои кости, потому дал ей другие». Мысли его идут тропами, которые он не выбирал. Просто другие кости, чтобы было что грызть. Я думал, она насытится, пока лето, пока мы с тобой наделаем достаточно воспоминаний. Бесконечных дней, мама. Понимаешь?
Вдруг все, что Сван проглотил за свои девятнадцать лет жизни на этой земле, всплыло. Он узнает эмоции, вспышки чувств, которые сметал рукой, думая, что они не вернутся. Сладость часов, когда никак не удавалось безе. Злость в пижаме, наутро после развода. Долгий безумный смех в Скалистых горах. Все годы рядом с ней – здесь. Все. И это похоже на детское тело в агонии, на мрачную пелену над их головами. Жестоко и невообразимо.
Беда.
Пока наплывает поток этих искренних слов, Милли издает такие чудовищные звуки, что трое парней вздрагивают каждым нервом, так что даже случайно мелькает улыбка.
– Нужно позвать на помощь! – стонет Дуглас. – Бегите за кем-нибудь! Пошевеливайтесь!
– Отвали! Обмозговать надо, – возражает брат.
– Боже, да ей же двенадцать! – возмущается Сван.
Они с Арчи сталкиваются взглядами, затем срываются в противоположные стороны.
Дуглас не слишком на них надеется и пытается взять Млику на руки, чтобы нести. Чтобы спасти. Она издает такой страшный хрип, что он опускает ее. Кровавое пятно быстро растекается по траве и камням вокруг них небольшим болотцем. Оазисом, круглым как малиновый пирог, думает он, но тут тошнота сжимает живот. Он отпрянывает, вскинув руки, поражаясь приторности собственных мыслей. Но остается стоять на коленях рядом с ней; оба плавают на рыжеющих водах.
Сквозь стену впившегося в холм потопа медленно идут Поплина Льюис с Сердцежором. Они надеются на перемену, они ждут ее.
Лежа между этими двумя существами, Милли забывает о гнезде шершней в животе и колючках, сухих ежевичных колючках, стянувших горло и все движения. Она прямо смотрит на бурю, потом на белое пятнышко под глазом Поплины. Раньше она его не видела.
– Нет божьих коровок, – выдыхает она хрипящим от крови голосом.
– Их были миллионы, – шепчет Поплина, клонясь к концу.
Дуглас не видит пришедших, он просто слышит шепот Млики:
– Мамаз.
Поплина качает головой, будто в ответ на что-то. Потом встает коленом на землю, в знак уважения. И не сводит янтарно-солнечных глаз с девочки, которая борется.
– Королева Милли, – говорит она тем же притворно-недовольным тоном, что и Алмаз.
Колеблясь, как никогда прежде, она открывает рюкзак. Сердца ликуют. Вырывается запах застывшей карамели и пережаренного мяса.
– Вкусно пахнет, – говорит Милли.
Дуглас не улавливает. Он втягивает землистый воздух, запах мокрой бумаги от голубой короны, которую поправляет на лихорадочной голове.
– Что… что мне сделать? – спрашивает он.
Они встречаются взглядами на миг, как раз чтобы поставить себя на место другого. Чтобы понять, что под этим небом без света важно сказать главное. И вот он нелепо и неловко шепчет:
– Ты моя подруга, Млика.
Конечно, она чувствует, как прижимаются к ней слова, которые она растянула бы по слогам во все стороны, чтобы укрыться ими как пледом. Как в убежище, подальше от Сердцежора. Тогда она смогла бы сказать Дугласу свои чувства, соткать слова о нем из золотых нитей. Но Милли слишком больно, чтобы сосредоточиться на сверкающей желтым фразе. Шипастые объятия протыкают нервы, царапают внутренности. Любая мысль тут же возвращает ее к этим жестким, пылающим веткам, к этим чертополошинам, все зацветающим без конца в ее плоти, против которых она бессильна. Веки порхают все медленнее от усталости и от дождя, кружащего голову. Дуглас держит руки над самым лицом Милли. Он шепчет слова, которых она уже не слышит:
– Мы заплатим, Млика. Вот увидишь, мы дорого заплатим. Я сделаю все что надо, пока ты будешь отдыхать в больничке. Кто знает, может, ты еще пришлешь мне открытку из Майами, как-нибудь, когда вырастешь. Я имел в виду, когда на тебе не будет уже этой дырявой футболки. Если вдруг вспомнишь обо мне, скажем, когда дурацкие песчинки налипнут на твое мороженое на пляже. Просто пару слов, вроде «я счастлива», ладно? Необязательно, само собой, но просто будет здорово узнать, что ты счастлива. Как будто съел тот… как ты называла, барок? бурек? Ты слышишь? Млика?
