Когда она открывает глаза снова, руки Дугласа сложены в тюльпан или как листья пальмы. Она слишком устала, чтобы различать. Мысли ее обтрепываются о колючки. Вдруг пальмовые листья становятся пауком, Дуглас – наизнанку. Она задыхается. Она чувствует, что скользит по склону холма, и пытается встать вертикально, почувствовать вес своего тела в колючей воде, ухватить меняющееся вокруг пространство. Дуглас сжимает ее руку, шарящую по мокрому гравию. «Тебе холодно?» – слышит она откуда-то. В далеком уголке себя Милли вспоминает снежную зиму, когда ей было шесть. Она заболела в тот единственный раз, когда Бёрдтаун покрыли белые хлопья. Вот оно что, я больна, как тогда.
Она снова глядит в окно на белизну укутанного инеем двора, куда выбегает Алмаз. Шаги восторженно шепчутся, что первые примнут январскую мягкость. Он улыбается – сперва рассвету, потом Милли. Тишина сияет. Тарек не храпит. Вид из окна запятнан курткой с изображением карты. Милли кладет подбородок на ледяной подоконник. Алмаз возится, спиной к ней. Она видит, как он лепит голыми руками снежные кубы. Какое-то время спустя, когда пальцы у брата совсем покраснели, перед ней предстает иглу. Или это гигантский панцирь улитки? Она знает: если спросить, он растопчет постройку. Потому что не совершенная. Милли говорит: «Красиво», сквозь испарину на стекле. Он не слышит, но машет рукой. Наконец он возвращается в кухню завтракать. Весь этот снег для меня, Мамаз, и панцирь только для меня. Уверенная в этом, Милли смыкает веки на белизне снега.
– Пора, – шепчет Сердцежор удивительно тихим, почти угасшим голосом.
Поплина трижды сглатывает, пока Дуглас укрывает пиджаком дрожащее тело Милли.
– Скажи, что это неподходящее сердце, – протестует Поплина.
Чудовище кладет кишащую опарышами лапу ей на плечо и заверяет:
– Такова история.
Когда грудь Млики замирает, Дуглас оглядывается кругом. Звать на помощь некого. Он не знает. Ничего не знает. Щупает пульс. Ничего.
– Млика, – выговаривает он.
Он прижимается ухом к груди, но слышит только, как дождь стучит о безжизненное тело его подруги. Он пытается думать, сказать, закричать. Хочет, чтобы ветер стих и донесся вой сирен. Вдруг мысль про фиолетовый океан пронзает его как молния, он вскакивает, пытается изо всех сил произнести уместное слово, но давится им. Будто под языком у него сердце. Он всматривается во все вокруг, но видит только свое одиночество и бесконечную ярость природы. Поплина глубоко вздыхает, и из пятна на ее глазу вдруг струится нить, золотая нить, и следом другие, длиннее, извилистей. Они искрятся, разрастаясь, как линии на карте большого города, заставляя ее плакать. Вдруг она кусает раненый живот, превращаясь в парчу.
Когда сердце наконец собрано, Сердцежор вытирает пасть, глядя, как Дуглас зарывается в грязь; одежда на нем весит с тонну. «Нет, так не бывает!» – кричит он Бёрдтауну. «Жизнь не похожа на это!» – рычит он на бурю, которая крепчает и коверкает окрестности. Деревья наряжаются в хижины. Могилы уподобляются норам. Тысячи карандашей заштриховывают кладбище. Слишком зеленый для этого мрачного мига холм окрашивается в карий, нежный и озорной. Повсюду глаза Милли. Дуглас замечает их в разводах чернил и охряной листвы под подошвами. Пошатываясь, он возвращается к телу, все такому же неподвижному, и опять начинается град. Ледяные птички, докуда хватает глаз. Льдинки клювов и перьев впиваются в спину. Он нагибается еще, нависает над ней панцирем. Милли по-прежнему не дышит. С выдолбленной горем грудью он запевает:
Придуманная рядом с ней шелковая жизнь, этот последний светлячок, погасла.
– Все пройдет, парень, – тихо говорит ему Сердцежор, уходя. – Однажды все пройдет.
