Он оглядывает ворох листов и книг. Сверху кучи лежит «Сердцежор». Он его видел. Нюхал его бумажную шерсть и раздраженно отгонял мух. «Я становлюсь как ты?» – спрашивает он у стены без теней. Чувствуя во рту вонь чудовища, Сван берет вторую книгу. «Окно с мухами». Он читает начало аннотации на задней обложке: «Ужасная история любви в Сараево 1993-го года…» Точно нет, любовь сейчас не к месту. Он блуждает глазами по разбросанным страницам, держа палец на стопке гладких, выровненных листов, разделенных пополам темно-синей лентой. На первом жирным шрифтом написано: «Милли Водович». В невероятном возбуждении Сван читает первые строки: «Секунда, и Сван Купер чувствует, что он могущественнее, чем даже июньское убийственное солнце. Он выкидывает руку с револьвером вперед и выпускает две пули, они ложатся рядом с Алмазом. Грохот разносится по равнине над колосящимися полями и дикими маками». «Не может быть», – говорит он, дрожа. И спешит прочесть дальше. Сван готов поклясться, что, поднимая каждый новый листок, слышит шорох воображения матери, шелест клавиш под ее пальцами, «звук играющих на кастаньетах крыс», как поговаривала она. Однако он спрашивал ее, работает ли она над новым романом. «Про меня пишешь?» – пошутил он в начале лета. «Ох уж этот детский эгоцентризм, – ответила она. – Я, представь себе, умираю, так что вся выжата».
Никогда Сван не читал так быстро. Иногда он возвращается, уверенный, что такой фразы не говорил. Но потом начинает колебаться. Его настигают сомнения. Правда ли лето прошло именно так? Так ли было жарко? От каких-то абзацев в нем поднимается злоба, после других он сжимается от тоски. Вымысел смешивается с реальностью. Не хватает огромных пластов его жизни, но все, что рассказано, действительно случилось. Алмаз мертв, и Милли тоже, как он обнаруживает. Как это отрицать? Последнюю фразу он замечает в тот же миг, когда ее произносит: «Ну и что? Все это была просто книжка?»
Ошеломленный, он кладет листок на шаткую стопку. Ему трудно поверить в совпадения. Однако он знает, что его мать умерла задолго до смерти маленькой Водович и до собственных похорон. Очевидно. Хотя нет. Как могла его мать догадаться о смерти девчушки или даже о том, что он скажет, когда найдет этот бред? Как могла она написать книгу, где сама умирает? Где он – убивает? «Если она не врала, он не…»
Дейзи отрывает пальцы от клавиатуры. Колени мучают ее, но еще больше – последняя фраза. «Если она не врала, он не… он не что?» – произносит она, входя в гостиную, где солнце царственно разлеглось на диване.
– Он не… он не скоро вернется, ему нужно встретиться с Дугласом, – шутливо бросает Сван.
– Хорошо, но он вернется до ужина, иначе его мать сама будет готовить.
Сван делает вид, что его передернуло.
– Последняя химио? – спрашивает он, не глядя на нее.
– Завтра. У тебя есть время сбежать.
Сван смеется, хлопая за собой входной дверью.
С кружкой кофе в руке, Дейзи улыбается эху его голоса, насвистывая «Королеву Милли». Думает о певице, написавшей эти стихи своей дочке, которая утонула. Маленькой королеве без королевства. Может быть, вот о чем она должна рассказать: о том «королевстве пропавших детей». Она снова садится за стол и разминает бока, чтобы приглушить огонь. Не выходит: она отодвигает компьютер и берет один из блокнотов на спирали, в которых рисует. Но желание гаснет на неудачном наброске Райли, опоссума из ее детства, в его гнезде из листвы. Вдруг она выпрямляется, отодвигается к спинке и ставит пятки на край сиденья. Хватает листок и начинает писать:
Дейзи недовольна, собирается зачеркнуть, но уже теснятся следующие фразы. Ручка продолжает путь:
