Схенти как будто вернуло старого жреца, того, который велел казнить его. Но ведь помиловать велел тот же жрец… Лаори помнил все, и плохое, и хорошее. Ему на секунду показалось, будто эгоистичный Гелет и холодный Аштирим были той заразой, которая даже через море отравляла культ Ашти. Сейчас все шло так, как и должно бы — культ разошелся по всему миру, был везде понемногу, всем хватало целителей, а жертвы… Лаори не сомневался, что если бы жрец кинул клич среди островитян, немедленно нашлись бы добровольцы, готовые служить и самому жрецу, как он пожелает, и просто служить, дав обеты. Лаори не хотел возвращаться в Аштирим, в олицетворение старого порядка, жестокого жреца Ашти и бесчеловечных принципов и правил культа. Но тогда ни в чем не повинные люди умирали…
Странное чувство охватило его. Он будто бы видел, как книга их дней становится все тоньше и тоньше. Их ждет болото все той же гнили. Но ради чего тогда было это путешествие, снявшее с Ашти все наносное и лишнее, оставившее только то, что должно быть? Разве можно возвращаться по пути назад? Путь всегда должен вести только вперед. Как история — от начала к концу.
Жрец вдруг переплел пальцы с его пальцами и привлек к себе. Лаори замер. Ашти давно не прикасался к нему, словно те несколько ночей Аштирима тоже остались в Аштириме. Будто бы не было их, и ничего не было между ними. Лаори прислушался к себе.
— Ты можешь отказаться, ты не обязан… — сказал жрец.
— Ты выбираешь меня только потому, что больше не из кого, — неожиданно для самого себя отозвался Лаори.
— Когда у меня на выбор был целый десяток, я все равно выбирал тебя. Или ты забыл уже?
Лаори опустил глаза на индиговое схенти, когда его повернули и обхватили щеки руками. Губы жреца были близко-близко. Раньше он его никогда не целовал… Жрец отпустил его, едва Лаори отстранился, но юноша вдруг сказал:
— Я просто никогда…
Жрец улыбнулся. И коснулся губ с благоговением верующего, пришедшего в храм, не спешил, не настаивал. Всегда так было: жизнь, смерть, любовь шли рука об руку, как весна, зима и лето, и нельзя было найти более правильного проявления памяти о мертвом, чем продолжать жить. Так было у них в горах… Они жили дальше, храня ушедших в памяти. Перед лицом смерти жизнь прекрасна, как никогда и нигде больше, и нет в этом никакого парадокса.
— Можно мне то, что вы давали в последний раз?.. Того лекарства, — прошептал Лаори, когда в спальне жреца все одеяния слетели с него, как ритуальное покрывало, заставив его сжаться смущенно.
— Тебе будет приятно и без этого, — ответил жрец. — Твое тело готово.
Лаори неожиданно сам для себя опустился на пол и благоговейно коснулся прохладного схенти губами, чувствуя сквозь ткань теплое крепкое бедро. И неотъемлемый аромат благовоний… Рука жреца зарылась в его волосы, подняла голову… Чуть соленые пальцы обвели губы, и Лаори вдруг вспыхнул. Спрятав взгляд за ресницами, прижался щекой к твердости, очерченной тканью. На большее его смелости не хватило, но он знал, что сделает всё, о чем его попросит жрец. Даже так…
Ашти улыбнулся — улыбку Лаори услышал в голосе, когда тот сказал:
— Не надо, для таких подвигов ты не готов.
После этих слов Лаори покинуло последнее напряжение — жрец, как всегда, знает больше него и нужно просто идти за этим глубоким голосом и чуткими прикосновениями.
Все изменилось. Жрец больше не поворачивал его спиной к себе. Они занимались любовью неспешно, лениво, полные неги и осознанности. Лаори задыхался, всматриваясь в синие глаза, возносясь до пика только от осознания запретности этого взгляда, прикосновения к гладкой коже и натянутым мышцам под ней… Он безнаказанно сжимал бедра жреца, его плечи и руки. Он переплетался с ним пальцами, пятками понукая двигаться сильнее, глубже, быстрее, пока не потерялся без остатка в чистом наслаждении…
После они долго лежали в молчании, глядя в темноту. Она укрывала их бережно, как мать. Лаори никогда не чувствовал себя на своем месте больше, чем теперь. И оттого еще более, чем прежде, ему надо было решить для себя… всё.
— Господин, — прошептал он, вслушиваясь в ровный стук сердца у себя под щекой. — Господин…
— Эрейн.
— Что?..
— Меня зовут Эрейн.
Лаори замолчал, потеряв мысль. И вдруг так много обрушилось на него. Он обижался: октати, говорили ему. А у жреца Ашти разве было имя? Никто никогда не звал его по имени. И, Лаори не сомневался, никто не знал имени жреца. И даже он сам никогда, называя его мысленно жрецом, не задумывался, а было ли у жреца имя? Ашти стало его именем… Ашти стало его сутью, а от имени его и жизни его ничего не осталось…
— Почему ты говоришь мне это теперь? — приподнялся он, чтобы увидеть блестящие в темноте глаза.
— Потому что твое служение закончилось. И если останешься со мной, то только по своей воле.
— Что значит — закончилось?..
— Полный год миновал, Лаори. Ты больше ничего мне не должен, это я должен тебе.
