— Полтора десятка, что-то вроде того. Почти в каждом кто-то болен. А за нашим ямом есть еще один. Не знаю, что там, давно не был, но домов там меньше, всего семь или восемь.
Служитель достал из внутреннего кармана маленькое устройство — Лаори приходилось видеть такие на барже — насыпал что-то внутрь, затолкал еще что-то сверху, подошел к краю тропы, зажмурился и повернул кольцо на машинке. Над перевалом полыхнуло ярко-красной вспышкой. У Лаори под веками заплясали цветные сполохи, на какое-то время он почти ослеп. С другой стороны перевала тоже полыхнуло вскорости, но не так ярко и зеленым цветом.
— Посмотрим, смогут ли они тебя отсюда достать, — пробормотал служитель.
— Скажи, а внизу, на равнине, снег уже тоже был?
Как его доставили с перевала, Лаори почти не помнил. На помощь им пришли горцы и еще двое служителей.
Последнее, что четко отложилось в его памяти — он долго шел следом за теми, кто его вел, а как почувствовал, что слабеет, выудил из сумки кусок крепкой бечевки, продел в кольцо жреца и повязал на шею. Дальше все потерялось в мареве жара, мысли путались, текли как вода сквозь сито, не задерживаясь в голове. А потом и вовсе стало темно. Он делал ровно то, что ему говорили, и совсем не соображал сам. Только упорство, баранья упертость, гнали его вперед.
Он потом часто вспоминал эту операцию по спасению. Если б не те неизвестные служители, да пара опытных местных жителей из поселка внизу, так бы он там и сгинул. И никто бы никогда не узнал, куда делся Лаори, неофит Ашти. И даже совсем не неофит, если быть честным. Осталось бы только промерзшее тело для небесного погребения птицами по весне. А он даже имен своих спасителей не знал. Получалось как и говорил Эрейн — нет ни имен, ни прав, только долг. Искусство, приложенное к живым рукам по странности устройства природы.
Из деревни, куда шел через перевал Лаори, на предзимнюю закупку должен был идти в столицу Гелета караван. К ним хвостом прицепились несколько паломников в Аштирим, и этим паломникам повесили на шею юношу, едва-едва оправившегося от огнивки. Лаори пришел в себя еще один раз. И этот момент он видел в кошмарах всю оставшуюся жизнь — после таких снов он просыпался с чувством такой обреченности, что груз ее можно было скинуть только долгими сменами в лечебнице, заняв руки и голову чем-нибудь сложным, не дающим отвлекаться ни на секунду. Он открыл глаза, когда служители перекладывали его на повозку, чтобы отправить в Аштирим — что-то холодное кололо лицо. С сизо-белого неба бесшумно опускались белые хлопья. Снег… Лаори повернул мутную голову, и по глазам резануло лежащим вокруг белым полотном, лишившим мир всякого цвета, уравнявшим его…
Он понял, что опоздал. Эрейн больше не ждет его. От ужасающей пустоты и бессмысленности его жизни, выраженной этой короткой мыслью, он бежал в беспамятство. Там не было ничего — ни времени, ни Эрейна, ни его самого. Там некому было чувствовать боль — такую сильную, будто каждый клочок его кожи был открытой раной, присыпанной жгучим южным перцем.
Он опоздал. Снег покрыл равнины.
До самого Аштирима он если и открывал глаза, то в них не было ни единого проблеска мысли, понимания, осознания. Пустая оболочка, душа которой добровольно бродила где-то уже практически совершенно свободная.
* * *
Снег. Все, что он видел перед собой каждый день — это снег. Как немой укор: не успел. Лаори думал, что это его персональное испытание в погребальном мире. Он и сам не заметил, когда пересек границу между живыми и мертвыми. Было тяжело и муторно, потом темно, а потом его каждый день привозили посмотреть на снег, и он был прикован к своему пыточному креслу на колесиках.
Кругом суетились служители, жизнь храма Ашти текла своим чередом. Он отмечал ее, но не замечал. Как будто все названия и смыслы, лежащие за ними, выветрились у него из головы.
Его тормошили, чего-то все время от него хотели, не давали опять провалиться в серую муть без образов. Что-то спрашивали разными голосами, но Лаори даже не прислушивался. Наверное, зря. После этого его раз от раза вывозили на снег. Снег на кустах, снег на бордюрах, снег на ветках, снег на земле, снег на дорожках, на подоконниках, на крышах, на шерстяных накидках, на пледе, на подлокотниках…
А потом кто-то милосердный, в чьем милосердии вдруг почудился проблеск другого, вдруг спросил его, что же ему нужно? И Лаори ответил — ничего, кроме Эрейна ему не нужно. Он бы что угодно отдал, чтобы отыграть время назад. Впрочем, нет, он сам себе врет — не отдал бы. Разве можно, чтобы Наис умерла за его, Лаори, счастье? Он не сомневался, что умерла бы — сгорела в жару. Нет… Он отдал свое сердце за то, чтобы они жили, чтобы все, кого он знал, жили. Так за что же его мучают?
Пожалуйста, пусть все закончится…
* * *
Когда странного юношу, слишком молодого, чтобы быть служителем, но с сумкой служителя, привезли в Аштирим, никто не знал, что с ним делать. Поправить тело было можно — и не таких на ноги поднимали. Но он как будто угасал сознательно. Будто бы хотел этого. И таких болезней служители Ашти врачевать не умели.
