Кольцо, висящее на шнурке на шее, они, конечно, нашли, но загадку его так и не отгадали. Откуда у безымянного юноши кольцо с личным знаком жреца Ашти? Где он его взял? Спросить у самого жреца никто без веских оснований не решался — в последнее время жрец вдруг стал крут и быстр на расправу. Все ходили тихо, как мышки, на цыпочках, уставы соблюдались добуквенно, в докладах не было ни единой помарки, а паломники шли через лечебницы стройными рядами без единой лакуны во времени.
* * *
Настоятель обители, в которую приняли юношу с кольцом жреца Ашти на шее, был уже стар и не робкого десятка. Он долго пытался достучаться до странного пациента, но безрезультатно. Заметил только, что он реагирует хоть на что-то, когда видит снег, и приказал каждый день вывозить его во внутренний монастырский сад.
Но, странное дело, вскоре юноше начало становиться все хуже. Вроде бы все оставалось по-прежнему и не было никаких признаков того, что несчастному что-то вредит, но огонек жизни, иногда мелькающий в его глазах, потух окончательно.
Настоятель хмурился, и опыт подсказывал ему, что осталось совсем недолго. Скоро и тело ускользнет туда, куда уже отправилась душа. Однажды, выкатив кресло в сад и укутывая больного пледом, настоятель с тяжелым вздохом посетовал:
— Что же тебе нужно, а? Чего тебе не хватает?
И вдруг, сухие обметанные губы дрогнули. Настоятель замер как был, с задранным углом пледа в руках. Вот! Губы шевельнулись еще раз. Юноша что-то шептал! И лишь наклонившись к этим бескровным губам вплотную, настоятель расслышал:
— Эр… эйн…
— Эр-эйн?.. Эр-эйн? Повтори-ка.
Больше он ничего от мальчика не добился. Произнеся несколько раз одно и то же, юноша опять погрузился в апатию и тишину.
Как следует подумав, настоятель взял кольцо жреца, хранившееся у него в запертой шкатулке, и вечером, выбрав время поспокойнее, отправился в главный храм Ашти. Разыскав старшего служителя, с которым был на короткой ноге с давних лет ученичества, он спросил, возможно ли получить аудиенцию у жреца Ашти.
Старший служитель вздохнул.
— Он все время в мрачнейшем расположении духа. Да как погода испортилась, так и у него характер испортился. Как сглазил его кто… Если у вас что-то серьезное, я скажу ему, но если он сочтет, что это не стоило его внимания, так лучше вообще не ходите — выкинет что-нибудь особенно гадкое. Это он умеет, — вздохнул старший служитель.
— Я понял вас, достопочтенный, но вы все-таки спросите у него. Я подожду, — настоятель прикоснулся к рукаву старшего служителя и улыбнулся спокойной, доброй улыбкой.
— Как хотите. Подождите здесь, я за вами пришлю кого-нибудь.
Настоятель долго сидел у стены на узкой неудобной скамейке, придуманной наверняка чтобы отвадить посетителей. Он перебирал в голове рецепты некоторых особо хитроумных лекарств, чтобы отвлечься, но все равно время текло медленно. Жрец то ли был занят, то ли просто мариновал его для пущей значимости — кто ж его поймет.
От раздумий, за которыми настоятель почти задремал, его отвлек юноша в одеждах служителя. Скорее всего, из внутренних покоев — шел он уверенно, быстро, не оглядываясь проверить, поспевает ли за ним посетитель. Кому надо, тот успеет.
Перед маленькой дверью, входя в которую следовало склонить голову, юноша остановился и приглашающе толкнул створку. Настоятель безропотно склонился и предстал перед жрецом. По холодному времени года на нем была накидка, и он только что поднялся из-за стола, за которым сидел над бумагами.
Настоятель поклонился еще раз. Жрец зловредно молчал, не давая разрешения говорить. Заговорить первым значило проявить неуважение и быть выставленным. Но настоятель был уже стар и в эти игры играл давно. Он вытащил руку из широкого рукава своей зимней накидки и положил на край стола кольцо, которое забрал у полоумного юноши.
Жрец несколько секунд рассматривал перстень, а потом вдруг схватил его с жадностью, которая настоятеля как минимум удивила, если не сказать — напугала.
— Где вы его взяли? — спросил жрец, и глаза его так требовательно смотрели на настоятеля, что не ответь он, ответ вырвали бы у него из горла голыми руками.
— Оно было на шее у одного юноши. Его привезли в нашу обитель паломники две декады тому назад. Он немного не в себе, не говорит, практически ни на что не реагирует. Единственное слово, которое он за это время произнес — эр-эйн.
И увидев вдруг, как побелело лицо жреца, словно разом из него ушла вся жизнь, видя и то, как жрец пошатнулся и ухватился за край стола, настоятель поспешил уточнить:
— Не уверен, что расслышал верно… Вам это о чем-нибудь говорит? Мы ничего не смогли от него добиться.
— Почему о нем ничего не было ни в одном из докладов о тяжело больных паломниках?
— Потому что с телом его не произошло ничего непоправимого, что не излечили бы время и умение, а над болезнью души мы не властны.
* * *
